123-ok
Можно сказать - ранний вариант "Весенней сказки", в соавторстве с АСЕ.
ficbook.net/authors/179113
123-ok.diary.ru/p202083267.htm
Фэндом: Славянская и германская мифология, Hetalia: Axis Powers (кроссовер)
Пэйринг или персонажи: Россия, Генерал Мороз, Украина, Древняя Русь, славянские и германские боги, исторические личности
Рейтинг: PG-13
Жанры: Гет, Джен, Драма, Фэнтези, Мистика, Мифические существа, Эксперимент
Предупреждения: Смерть персонажа, OOC, Изнасилование
Статус: фрагмент, черновик.



Часть 1.



1019 год
Новгород Великий





- Дружина и обоз конунга Ярицлейфа будут здесь, в Хольмгарде, завтра до заката, моя госпожа. Встречай своего мужа и его победу. Ты принесла ему удачу.

На лице Ингигерды, полгода назад выданной замуж за князя Ярослава – уже несколько лет воюющего со своим братом Святополком за великий киевский престол – не отразилось ничего.

- Надеюсь, эта победа будет не так призрачна, как три года назад. Мне не хотелось бы разделить судьбу моей предшественницы, - без всякой иронии или насмешники ответила она. – Встань, Рёгнвальд. Ты хоть и посадник в моих землях, но мой родич по матери.

Ярл Ладоги поднялся и подошел к великой княгине, вновь взявшей в руки вышивку. На белом полотне алела фигура женщины в окружении двух всадников – Ингигерда явно взяла этот образ у местных мастериц.

- Все еще досадуешь на то, что твой брак с молодым Олафом расстроился, сестра? Или тоскуешь по родным берегам?

Высокий чистый лоб княгини прорезала морщина. Она вновь отложила вышивание, встала и легко прошлась по освещенной факелами и тонким ярким языком лучины комнате. Огни задрожали на узорчатых ряснах, тянувшихся вдоль бледного лица, на широком нарядном поясе, на перстнях стиснутых пальцев.

- Дело не в возрасте моего мужа, хоть он и в два раза старше меня. И чужими здесь ни я, ни ты себя не чувствуем – наши матери из славян, хоть и с другого берега моря. Кроме того, Эймунд, его воины и их семьи всегда при дворе моего мужа. Впрочем, тут много выходцев из нашего края и не состоящих в их свите.

- Тогда в чем же беда? Или ты и впрямь боишься судьбы бывшей жены Ярицлейфа? Оставь. Тут рядом твои родные берега. И Новгород, - произнес он славянское имя Хольмгарда, - это не ветреный Кэнугард. Право же такая верность новгородцев меня даже удивляет, учитывая, сколько раз великие князья ее предавали.

- Новгород не верен. Новгород – предсказуем. Ведь он сам избирает себе конунга - даже сейчас - и сам определяет границы своей верности. Он верен, пока ему это выгодно. Ему выгодно, чтобы Киевом правил «его» человек, держащий торговые пути, и который же во внутренние дела Новгорода не вмешивается. Поэтому он раз за разом помогает садиться своим князьям на великий престол, но не требует перенести его сюда. Дань Киеву – как кусок собаке, хоть и жирный. Едва только торговля пойдет в обход Киева или князья растеряют военную доблесть – они могут забыть о верности Новгорода. Но я верю, это произойдет не на моем веку.

- Я смотрю, что о здешнем крае ты за полгода поняла больше, чем иные за всю жизнь, - улыбнулся Рёгнвальд. – Так что же тебя тревожит?

Ингигерда остановилась, резко обернулась и вперила в него пристальный взгляд. Медленно, с расстановкой заговорила:

- Жена – венчанная, крещеная супруга - моего мужа все еще жива, хоть и в плену у короля Польши…

-… у них не было детей, тебе и твоим детям нечего опасаться… - понадеялся отмахнуться ее брат.

- …как и его любимая сестра. Скажи мне, воин, мужчины всегда так легко забывают своих женщин ради новых союзов и власти? И строят ли женщины свое счастье на чужой беде? Крепко ли оно будет? И главное - законная ли я правительница в глазах моих новых подданных?

Вопрос ярла явно смутил. Есть вещи, о которых мужчины и женщины не должны говорить прямо. Даже родные по крови.

- Жизнь сложна, госпожа. Особенно, для тех, от кого зависят чужие судьбы. Иногда приходится переступать через себя… «прощать», как говорят христиане. Эймунду тоже было горько узнать, что Олаф, твой бывший нареченный и его друг детства, ослепил и изгнал его отца и братьев, но он простил Олафа. И никто не оспорит твой титул и твое положение. Отец Ярицлейфа, как и твой отец – первые христианские короли своих стран. Прежние боги и прежние обычаи еще одинаково сильны в наших землях. И Ярицлейф, и Бурицлейф – дети разных женщин, и ни одна из них не была конунгу Вальдимару венчанной супругой.

- Потому что Анна не родила ему сыновей, - усмехнулась Ингигерда. – Но как бы там ни было… муж еще не представил меня богине здешних земель. Разве это не говорит о том, что я и для него, и для нее – чужая? Почему он едет сюда? Почему он не вызвал меня в Киев, где находится великий престол, чтобы представить ей, как великую княгиню?

- Ингрид… - даже не сразу нашелся со словами Рёгнвальд. – Это пустые страхи. Ты сама знаешь – идет война. Гардарика еще и сама не знает, кто станет ее господином. Точнее, не знала. – Всмотрелся он в неотрывно глядевшие на него холодные огни и решился сказать, – Она… она едет с князем сюда, в Хольмгард. Он ведь тоже еще не доверяет стенам Кэнугарда. Поэтому хоть на словах престол останется там, но ее и ее детей он решил привезти сюда. Впрочем, детей конунгов издавна воспитывали здесь, а не в Кэнугарде.

Какое-то время княгиня еще вглядывалась в лицо родича, потом ее собственное просветлело, и она обессилено опустилась на один из огромных, оббитых узорным металлом сундуков, стоявших вдоль стен. Облегчение, испытанное ею, было так велико, что лишь спустя какое-то время Ингигерда удивленно спросила:

- Детей? Значит, у нее все же есть дети? Говорят, что она холодна, словно лед мор-сугура, и ее сердце не знает любви.

Ярл снова смутился:

- Дети не всегда рождаются от любви. Для их появления она не... обязательна.

- У них тоже бывают династические союзы? – С каким-то почти детским любопытством спросила Ингигерда. – Или ты имеешь в виду… насилие? Но Гардарика – страна великая и богатая, кто бы смог…

- Военная удача и удача богов непостоянны. Предки наших матерей когда-то тоже были велики, теперь же – этот народ умалился. С Гардарикой, если верить местным песням – случилось прямо иное. Старшая ее дочь уже дева, и кто скажет, что было при ее появлении на свет?

- А сын у нее есть? – спросила Ингигерда, но как-то рассеянно, думая о чем-то своем и Рёгнвальд чуть нахмурился, вспомнив ее слова «Значит, у нее все же есть дети?»

«Кто и зачем говорил с тобой об этом, сестра?»

Но произнес иное:

- Да. По людскому счету ему уже 40 зим. Но внешне он, как и Швеция - еще неостриженное дитя. Знаю, что твой супруг хочет отметить свою победу и его постригом.

- Вот как… - задумчиво протянула княгиня. – Значит, этот дар для ее сына и впрямь будет кстати.

Пришло время удивляться ярлу:

- Дар?

- Да, - улыбнулась Ингигерда, - перед тем, как я покинула родной берег, меня попросили передать ему одну вещь. Но тогда я сочла, что надо мной просто пошутили…

- Кто попросил?


***




Залы казались бесконечными. Он шел и шел среди них, а тяжелые золотые своды все не кончались. И в каждом зале он видел одно и то же – роскошное убранство, щедро накрытые столы, ленты из когда-то пышных, а теперь увядших цветов.

И людей – мужчин в полном военном облачении и прекрасных женщин – стоящих, сидящих или лежавших прямо на полу, странно неподвижных. Словно его дедушка коснулся их всех своим посохом, и все они обратились в ледяные изваяния, только краски остались, а не выцвели…

Он подходил к ним, касался окостеневших рук, смотрел в их застывшие лица. На них замерли неверие, изумление, ужас, печаль…

Искать ответа, что случилось - тут было бессмысленно. Все ответы – впереди. Нужно идти вперед.

Ведь когда-то ему казалось, что и темный, выстуженный до самых корней лес, с которого всегда начинался его сон – вечен. Но в какую-то ночь за ним стала открываться заснеженная равнина, а где-то среди ее просторов в небо поднимался переливающийся всеми цветами мост. Который и приводил его сюда, в эти залы.

То, что впереди его ждет что-то необычное, он знал еще и потому, что в своем пути он менялся.

В лесу он был тем, кем был наяву – слабым ребенком, которому было запрещено касаться даже игрушечного оружия, но чьи ровесники и друзья по детским играм уже давно отрастили бороды и обзавелись внуками.

Но этот путь менял его неуловимо и волшебно – он рос с каждым шагом, и одежда его росла вместе с ним, и становилась богаче. И кто-то незримый дал меч, и кинжал, и гибкий лук из ясеня, и колчан, полный стрел.

Под сводами спящих залов шел уже юноша.

Но еще не муж…


- Ваня! Ваня! Я кому сказала – просыпайся. Что ж тебя вечно укачивает так? – негромко проворчала сестра и ущипнула его за кончик носа.

Мальчишка ойкнул и осоловело захлопал ресницами. Почти тут же зажмурился от режущего глаза белого цвета и нырнул обратно под шкуры, на мягкие сестрицыны колени. Снег красиво искрился и сиял под далеким ленивым солнцем, но смотреть на эту красоту без слез было невозможно. Да и дед щипал и за нос, и за щеки куда больнее Софьи.

Земля под санями как-то странно потрескивала – видимо, ехали они по замершей реке. Кони устало отфыркивались, возницы и неторопливо ехавшие рядом всадники - пестрые и темные пятна среди снежного плата - переговаривались, радуясь окончанию пути.

- Чего спрятался? Даже тезку не поприветствуешь?

Иван высунул нос наружу – но увидел лишь склонившееся над ним румяное и круглое сестрино лицо в меховой шапочке, как обычно съехавшей набок, а за ним – спину возницы. Софья, или Калина – как ее до сих пор иногда называли – качнула головой куда-то вбок:

- Волхов.

Услышав свое докрестное имя, мальчик нахмурился.

Он его не любил.

Волхов, Волхв, Волх, Вольга – чародей, сплетатель музыки, слов и волшбы, волк-оборотень, служитель старых, страшных богов, и в первую очередь подземного владыки Волоса-Велеса. Даже река с этим именем порой ведет себя, как безумная, и течет вспять.

«Разве мало того, что я ни на кого не похож? Зачем мать дала мне еще и это имя? Хорошо, что меня так скоро крестили».

Подумал и зло стрельнул взглядом по замерзшей реке, по тянущимся по ее берегам и спящим под снегом курганам, по вырастающим прямо изо льда деревьям. Сквозь голые ветки темнело какое-то строение. Казалось, что Новгород как единый город и не существует вовсе, а весь рассыпан по таким вот островкам. Княжеская крепость, куда они сейчас держали путь, стоящая прямо напротив этого странного здания посреди реки, тоже находилась на острове.

Возница, не останавливая лошадь, швырнул что-то в примятый снег, и Софья тут же нахмурилась. Хлеб и монета. Она тоже не особо любила старых богов, и тоже угадала в этом жесте жертву им. Вывернула голову, дохнула облачком пара на молчаливого – наверное, мать специально такого подобрала – спутника. За все время они сумели выведать от него разве что имя и названия некоторых поселений, что попались по пути.

- Что там находится?

- Скит монаший, - последовал хмурый ответ.

- А что там было до отца нынешнего князя?

- Капище, - неохотно признал Горазд. – При Владимире и Добрыне до Крещения Перунов идол стоял. А до него – было Велесово и обеих Рожаниц.

- Даже так… - задумчиво протянула Софья.

Нет, она, конечно, знала, что Владимир Велеса не слишком жаловал, хоть на Руси и славяне, и варяги почитали его наравне с Перуном, но чтобы ради этого пустить под топор и святилище Рожаниц…

Впрочем, теперь это все неважно...




Примечания:


Перевод германских имен и названий:

Гардарика/Гардарики – Русь,
Хольмгард – Новгород,
Кэнугард – Киев,
Ярицлейф – Ярослав Мудрый,
Бурицлейф – имя старшего брата и противника Ярослава по «Саге об Эймунде». Отождествляется со Святополком Окаянным. Хотя само имя явно было перенесено с других соперников Ярослава – польского короля Болеслава Храброго и Бориса Владимировича.
Вальдимар – Владимир Креститель


«Надеюсь, эта победа будет не так призрачна, как три года назад. Мне не хотелось бы разделить судьбу моей предшественницы».

В 1016 году Ярослав разбил Святополка, но тот, бежав к своему тестю, польскому королю Болеславу, заручился его поддержкой и с помощью поляков захватил Киев. Вскоре между Святополком и Болеславом возник конфликт, и поляки ушли, уведя с собой множество пленных, в том числе первую жену и сестер Ярослава. Неизвестно, горевал тот или нет, но родственницы его так и остались в Польше до конца своих дней, а сам Ярослав год спустя женился на Ингигерде и, вновь разбив Святополка, стал великим князем киевским. Правда, до 1036 года жил в Новгороде Великом, а не в таким трудом доставшейся столице.

И чужими здесь ни я, ни ты себя не чувствуем – наши матери из славян, хоть и с другого берега моря.

Матери Ингигерды и Рёгнвальда были дочерьми вождя ободритов – средневекового союза полабских славян (от слав. названия реки Эльбы – Лаба), чьи земли располагались на территории современной северо-восточной Германии. Полабские славяне имели значительное влияние на Балтике, создали крупные племенные объединения и города, но не успели создать единой государственности и не приняли христианство. В итоге к 11-13 векам они были покорены соседними германскими народами и поляками, и почти полностью истреблены или ассимилированы. Лингвистический анализ и данные археологии позволяют сделать вывод, что население будущей Земли Новгородской, хоть и отделенное морем, имело с полабскими славянами длительные и крепкие связи.

Мор-сугур – древнескандинавское название месяца середины зимы.

Даже река с этим именем порой ведет себя, как безумная, и течет вспять.

Да, есть у Волхова такая особенность. Явление связано с подпором течения Волхова водами притоков при низком уровне воды в Ильмене. Оно может случаться и в наши дни — в апреле 2013 года движение реки остановилось.


- Капище, - неохотно признал Горазд. – При Владимире и Добрыне до Крещения Перунов идол стоял. А до него – было Велесово и обеих Рожаниц.

Имеется в виду урочище Перынь, где при Владимире было устроено капище Перуна. А до этого – согласно исследованиям археологов – тут располагалось святилище неких трех богов, трех идолов. Академик Рыбаков соотнес их с Велесом/Змеем и Рожаницами. Напротив Перыни расположено т.н. Рюриково городище – резиденция князя и его дружины. В самом Новгороде князья не жили.


Часть 2.



22 декабря 1019 года
Новгород Великий



Который день гуляет, шумит, гремит Господин Великий Новгород. Жжет костры, кутит, пляшет, играет. Бьется потехи ради на мосту над Волховом молодежь – сторона Торговая против стороны Софийской.

Но повод есть и повод честный.

Конец смуте и междоусобице. И князь Ярослав празднует свою победу с теми, кто помог ее добыть. Кто – чего уж греха таить – буквально силой заставил его пойти на Киев и взять там власть.

Только вот, поговаривают, по-прежнему не любо сидеть ему на Днепре. Оттого задержится он на Волхове дольше, чем иным новгородцам хотелось бы. Говорят даже, что - против старого обычая - двор хочет себе ставить в самом Новгороде, на Торговой стороне – так как Ракомо его далеко и омрачено кровью, а в Крепости – варяги и дружинники. Люди буйные и беспокойные. Чуть что – за оружие хватаются, и из-за оружия же своего считают, что законы для них неписаны.

А при Ярославе - молодая жена да еще одна из Владимировых вдов с детьми. Видимо, взял ее себе старый князь после умершей лет с десять назад Анны Царьградской.

И нынешний князь этой родни не сторонится – как раз сегодня, на зимний солнцеворот справляет постриг самому младшему из своих братьев.

Середина зимы, рождение нового солнца – сам по себе праздник знатный, чтобы там не говорили христиане. А уж когда сам великий князь приглашает, то отказываться тем более не след. Оттого и сегодня вечевая площадь полным-полна - и не только взрослыми мужчинами, но и женами, и вездесущей молодью.

Ярослав уже на помосте. Как положено, поздравляет всех с великим праздником, в который раз благодарит за верную службу и просит приветить младшего брата, который сегодня из младенца становится мальчишкой.

Слушают князя в полсилы, ищут глазами его семью. Больно уж хороша собой молодая великая княгиня Ирина - как здесь ее называют – бела и стройна, как купальская березка. Да и на вдовицу, тоже Анну, посмотреть интересно – до юбок старый князь был охоч и толк в них знал.

Язык у веселой толпы без костей, но при одном взгляде на женщину, стоящую у подножия помоста рядом с княгиней Ириной-Ингигердой – даже у самого буйного говоруна будто примерзает к нёбу.

Спору нет, хороша великая княгиня, мало таких под солнцем, и все же вдовица против нее… нет таких слов ни в одном языке человеческом. Ими под силу описать лишь красу слабого человеческого тела, мимолетную и полуфальшивую, наведенную женскую прелесть.

А взглянув в это совершенное лицо, расцветить румянцем которое не под силу и морозу, вспоминаешь солнечные, прозрачные и ясные до боли в глазах зимние дни. Искрящуюся белую землю, закутанные в снег деревья, а над ними - голубую бездонную высь, напоенную золотыми, но никого не греющими солнечными лучами. Ту, которая была при их отцах, и при отцах их отцов, и будет при их сыновьях, и при сыновьях сыновей...

А ведь и вправду говорили старые люди, что жила когда-то в здешних краях такая же красавица. Только очень-очень давно это было, еще при Рюрике и Вещем Олеге…


***



Очутившись на помосте рядом с князем (вернее, на перилах и поддерживаемый одним из дружинников), Иван понял, почему мать хотела, чтобы его постриг прошел в кругу семьи. Когда стоишь перед толпой, перед людьми, чьих мыслей и намерений не знаешь – поневоле робеешь. Кажется, что все смотрят на тебя, а главное – видят тебя всего насквозь.

К тому же что-то подсказывало, что едва ли эти люди, узнав, что Ярослав и мальчишка у него на руках – почти ровесники, восприняли бы это известие, как должное. Права мать – таким, как они, нужно держаться незаметнее.

И на морозе без шапки холодно!

Иван никогда не любил зиму, хоть и родился на зимний солнцеворот. Собственные дни рождения его не радовали. Они всегда сулили надежду, и всегда обманывали.

Да и сейчас хочется куда-нибудь скрыться, спрятаться, хоть сквозь этот помост провалиться. Но и этого сейчас нельзя и невозможно. Как же – княжескую семью и себя на посмешище выставить! Остаться навечно ребенком!

Но ноги словно чужие, чуть подгибаются, и в голове шумит. Море человеческих глаз плывет, будто накатывает на помост и на него. Ощутив прикосновение холодного металла к шее, мальчишка чуть заметно вздрагивает и ищет глазами мать и Софью. Пусть отсюда видны лишь их уборы, но и от этого легче.

У сестры убор, как всегда, в беспорядке, ржаные волосы выпали из косы, облепили лицо и шею. Как ни хочется Софье походить на мать – себя не обманешь. Слишком она для этого непоседлива, и даже только что надетое платье на ней собирается какими-то складками и заломами, обзаводится пятнышками грязи, налипшей травой или снегом. А еще Иван знает, что она, заколов подол, лазает через плетень в чужие сады, любит петь и плясать, и летом у нее босые, запыленные и загорелые ноги.

А мать… она совсем не такая. Ему еще не довелось видеть скромных белокаменных церквей, которые век спустя рассыпятся по его землям. Тонких, высоких, с аккуратными серебряными или темными шапочками куполов, одиноких среди его бескрайних полей. Поэтому сейчас ему было не с чем ее сравнивать.

Иван даже не знал цвета ее волос – они всегда были спрятаны под убрус – и с какой-то ревностью иногда гадал, какого они цвета? Такие же спело-ржаные, как у сестры или светлые, как у него самого?

«Но хотя бы родились мы в один день».

Стужа сдавливает оголившуюся шею, но надо терпеть. К тому же Иван знает, что нынешние постриги – уже не те, чтобы были до Крещения. Тогда мальчишек перед обрядом жестоко секли розгами и наносили им раны – будущий мужчина должен уметь переносить боль. В сравнении с этим получить новый статус, недолго постояв на морозе – обрести его даром. Нужно лишь немного потерпеть. Зато потом его посадят на коня и дадут оружие – хоть и маленькое, по его руке, но самое что ни есть настоящее.

Наконец, князь Ярослав поднимает вверх небольшой мешочек, куда собрал срезанные светлые пряди, и площадь разражается приветствующим гиканьем. Сзади и сбоку шелестит ткань и шумит мех – это поднявшаяся на помост мать забирает у князя мешочек, чтобы потом вплести эти волосы в шнур для нательного крестика. Сверху сыплются зерна и крошки от разломленного каравая, и Иван смешно дергает головой, чтобы их стряхнуть.

Конь оказался смирным – видимо, и без того хромой Ярослав не хотел рисковать ни собой, ни Иваном – но когда мальчишка кладет ладонь на его шею, то чувствует, как под обережной тканью с фальшивыми косицами перекатываются крепкие мускулы. Конь в ответ поводит головой, хрипит и фыркает. И только теперь Иван решается сжать в руках поводья и выпрямится в седле, и уже победительно и без страха посмотреть на окружавших его смеющихся людей. Улыбнуться сияющей сестре, взглянуть в спокойное лицо матери.

Он стал старше. И теперь это видят все.

Впав в какое-то благостное забытье, он даже не сразу понял, что князь вручает ему маленький, но вполне острый меч. Жаль, что большую часть времени его можно будет носить скорее как украшение, а учиться сражаться на деревянном. Еще Иван получил небольшой топорик, лук и колчан со стрелами. Вожделенные «игрушки» оказались по весу очень даже немалыми, вдобавок, их нужно было правильно закрепить на себе, а верхом сделать это было не слишком-то и удобно.

Поэтому не сразу он и заметил, что к нему подошла великая княгиня. Ирина говорила по-славянски вполне сносно, но иногда в ее речи проскальзывали и непонятные слова. Вроде бы и славянские, но как-то странно искаженные.

- Я имею дар для тебя, Иван. Он на потом, конечно, - она улыбнулась и поманила своего родича, ладожского посадника, который извлек из княгининого возка «взрослый» и просто огромный лук. На юге, в Киеве такие гиганты были редкостью – там, как и кочевникам, нужно было уметь стрелять с седла, а потому луки делали небольшими и легкими.

Похоже, что великая княгиня не предупредила о своем даре ни Софью, ни мать. На лице сестры отразилось недоумение, на лице матери – неясная тревога. Кажется, она и сама не могла понять ее причины.

Софья сорвалась первой, смело вытянула из возка кожаный мешок (который северяне использовали как колчан), а из него стрелу.

- Охотничьи, - оборачивается она к матери, - Наконечник широкий и плоский.

- Дева разбирается в оружии? – усмехается ей варяг-посадник.

Софья усмехается ему в ответ, бросая стрелу обратно в мешок:

- Дева разбирается в ранах. Мам, здесь какая-то надпись! Или это заговор?

Пока они рассматривают что-то на дубленной коже, великая княгиня берет поднесенный лук и протягивает одну из его вершин Ивану.

- Как я кзать, он на потом. Когда ты стать большим. Высоким, как он, - улыбнулась она. – Не жаловак, что ты сейчас такой мал. Мой народ… оба моих народа… сегодня прадовайсь Йоль. Самую длинную ночь, когда рождается новое солнце. Оно сейчас тоже совсем мал, солнцу еще долго расти. До весны, до дня Истер, Восточной зари. Но оно уже есть. Народ моего отца сегодня кормить его поленьями из ясеня, священного дерева, чтобы на Истер оно могло победить зиму. И этот лук тоже из ясеня. Возьмись.

- Нет, Иван, подож… - вскрикивает мать. Впервые в жизни он слышит ее крик. Но его маленькие пальцы уже сомкнулись на вершине плеча и из-под них вылетают искры. Это не больно, но неожиданно, и Иван отдергивает руку.

- Что-то плохо? – недоуменно спросила великая княгиня.

Ни она, ни ее муж, ни ее родич, да, похоже, никто из людей вспышки не видел. И точно также не видит, что на плече лука сейчас горят четыре острых знака. Ивану уже доводилось видеть похожие – на вещах и талисманах варягов. Кажется, они называются рунами.

Он опять бросает взгляд на мать – та закусила губы и по белой-белой коже медленно растягивается тонкая красная линия. Великая княгиня тоже оборачивается к ней, смотрит чуть с опаской.

«Она что-то знала», - внезапно пришла Ивану в голову совершенно взрослая мысль, - «Не наверняка, быть может, но знала. Но это все потом. Нужно закончить. Кругом люди».

К тому же руны на ясеневом луке уже исчезли. И, когда Иван касается его во второй раз – не появляются.

- Все хорошо, светлая княгиня. Я буду достоин твоего дара.



Примечания:


«сторона Торговая против стороны Софийской»

Здесь нами допущена неточность. Торговая сторона Новгорода в 1019 году, может, уже и носила это название, но Софийской стороны быть еще не могло, так как собор святой Софии (по которому она и была названа) был заложен Ярославом и Ингигердой только в 1045 году. Но более раннего названия мы найти не смогли. Только можем предполагать, что она могла называться Владычной – от Владычного двора, где жил первый епископ Новгорода, и на месте которого был потом была возведена св.София.

«так как Ракомо его далеко и омрачено кровью»


Село, загородная резиденция Ярослава, куда тот переехал после того, как новгородцы (за бесчинства по отношению к местному населению) перебили приглашенных им варягов. Сделав вид, что смирился с произошедшим, Ярослав пригласил туда «лучших мужей, которые перебили варягов, и, обманув их, перебил. В ту же ночь пришла ему весть из Киева от сестры его Предславы: «Отец твой умер, а Святополк сидит в Киеве, убил Бориса, а на Глеба послал, берегись его очень». Услышав это, печален был Ярослав и об отце, и о братьях, и о дружине. На другой день, собрав остаток новгородцев, сказал Ярослав: "О милая моя дружина, которую я вчера перебил, а сегодня она оказалась нужна". Утер слезы и обратился к ним на вече: "Отец мой умер, а Святополк сидит в Киеве и убивает братьев своих". И сказали новгородцы: "Хотя, князь, и иссечены братья наши, - можем за тебя бороться!". (Цитата из «Повести временных лет»)

В общем, уже в Древней Руси народ и правительство друг друга любили. В стиле БДСМ.


«Иван никогда не любил зиму, хоть и родился на зимний солнцеворот»

Мы, Николай Второй, так решили. Так как нам нравится эта идея, и она нужна для сюжета. Ибо каноничное 30 декабря – день создания СССР, а не России (а 22 декабря – день его роспуска, кстати). Но из-за «набегания» отклонений день рождения Ивана за 1000 лет вполне мог на несколько суток сместиться.

Йоль (в разных языках Yule, Joll, Joel или Yuil) — средневековый праздник зимнего солнцеворота у германских народов. Традиционно языческий праздник проводился и в христианские времена, совмещаясь с Рождеством. Средневековые германцы ожидали возрождения Солнечного Короля, Дарующего Жизнь, который согревал замёрзшую землю и пробуждал жизнь в семенах, хранившихся в её лоне всю долгую зиму. Символика Йоля — йольское полено, ему отводилось главное место в празднике. Полено горело всю ночь (его поджигали от кусочка дерева прошлогоднего полена, которое специально сохранялось), затем тлело следующие 12 дней, а после церемониально вынималось. Ясень — традиционное дерево для йольского полена, соотносилось с мифическим Иггдрасилем.

Смысл, начало и продолжительность праздника, как легко заметить – полностью идентичны славянским Святкам. Различия, по сути, имеются только в обрядовой стороне. Вообще, данный праздник - это общее индоевропейское наследие.

«дня Истер, Восточной зари»

Весенний праздник германцев, по смыслу соотносится со славянским (особенно, в православных странах) Благовещеньевым днем (Зимобором, Закликанием Весны). Считается, что в этот день идет последнее сражение сил Зимы и Весны. Только у славян праздник, похоже, был больше привязан к весеннему равноденствию, а у германцев был «плавающим» (отмечался по приметам наступления весны). Поэтому славянский Зимобор после христианизации соотнеся с Благовещеньем, а германский Easter/Ostern с Пасхой. Любопытно, что в английском и немецком языках Пасха до сих пор носит это языческое название, а местный вариант слова «Песах» не прижился.



@темы: APH, Hetalia, PG-13, Белоруссия, Весенняя сказка, Генерал Мороз, Древняя Русь, Мое творчество, Россия, Украина, германская мифология, славянская мифология