Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
09:51 

Мифология&Hetalia: "Сны о России: Волчий пастырь" (R; Украина, Россия, Белоруссия)

123-ok
Название: Сны о России: Волчий пастырь


Автор: 123-OK
Соавторы: ИНОФАНФИК
Фэндом: Славянская мифология, Hetalia: Axis Powers
Пэйринг или персонажи: Россия, Германия, Пруссия, Русь, Украина, Москва, Древняя Германия
Рейтинг: R
Жанры: Джен, Мистика, Songfic, Мифические существа, Эксперимент
Предупреждения: OOC
Размер: планируется Макси

Описание:
"Сны о России" - тема церемонии Открытия Олимпийских игр в Сочи, кратко и в символических образах изложившая историю России. И все же многие моменты и символы - в том числе повседневные и старинные - по тем или иным причинам остались "за бортом".
Например, считается, что на гербе России и аверсе российской копейки изображен святой Георгий Победоносец, поражающий Змия. Но что, если за этим древним символом скрывается "совсем другая история"?


Публикация на других ресурсах:
Где угодно, но пришлите, пожалуйста, ссылку

Пролог:
http://123-ok.diary.ru/p202083655.htm
Сон первый (часть 1):
http://123-ok.diary.ru/p202083881.htm



- Я сказал «С умом в дело пускай», - в самый последний момент перехватил Калину за руку отец. – Еще и нож наперекосяк держишь. Так только люльку перевернешь. Почему меня не позвала?

Она и сама не знала. Поэтому лишь до рези в пальцах стискивала рукоять и смотрела на тускло поблескивающие кольца в колыбели. Обвитый ими малыш мирно спал, видимо, совершенно не замечая этого странного соседства, хоть голова змеи пристроилась у него едва ли не на лбу. Словно почувствовав на себе взгляд, змея чуть приподнялась, и тонкий раздвоенный язычок замелькал между сведенных челюстей.

Рарог усмехнулся и протянул руку:

- Иди уже сюда.

И та плавно и осторожно, словно опасаясь разбудить ребенка и свою товарку – теперь стало видно, что змей в колыбели две, - выскользнула прямо на протянутую ладонь, а потом обвилась от запястья до локтя причудливым браслетом.

- Не бойся их. Они здесь для помощи, не для вреда. Не обижай, корми вовремя. Кто спросит, говори – ужей в дом взяли, чтобы мышей ловили.

С содроганием подумав о необходимости находиться рядом с такими незваными «помощниками», Калина взглянула на мать, надеясь, что та не потерпит такого соседства рядом с новорожденным сыном. Но та спала – на белеющее в полумраке комнаты лицо упала светлая прядь, все еще бледный рот был чуть приоткрыт, но грудь под покрывалом вздымалась спокойно и мерно.

Позади раздался шорох – отец распеленал и вынул малыша из колыбели и, легко удерживая одной рукой, разглядывал его… не с интересом даже, а с каким-то таким выражением, что Калина вновь почувствовала, как сердце прошивает тупая игла ревности и обиды.

- Не надо, - угадал ее мысли Рарог. – Мы не вечные, а вот вам потом еще вместе жить.

Калина мысленно хмыкнула над этими словами – они показались слишком серьезными и оттого пустыми. Смерть – своя или близких – все еще казалась ей чем-то далеким.

А брат на руках у отца был здесь и сейчас.

До этого самым младшим из его детей была она. Если, конечно, забыть о шутках и сплетнях, что доходили даже до нее – и если верить которым, у Рарога потомство самого разного возраста имелось чуть ли не в каждом дворе.

- Держи его. Сумеешь?

Теперь Калина фыркнула вслух – как будто она мало видела и возилась с человеческими детьми! И как будто он от них чем-то отличался…

Ничем, на самом деле.

Такой же теплый комок плоти с еще морщинистой красноватой кожей и большой головой, покрытой светлым пушком. Даже странно как-то, учитывая, сколько всего произошло при его рождении.

Перехватив брата поудобнее, она его разбудила. Он приоткрыл серо-голубые, еще неустоявшегося цвета глаза, пару раз медленно моргнул и вновь задремал.

- До самого праздника никого к нему не подпускай, и не показывай. Только кровной родне и тем, кто был на дворе при его рождении.


***


Последующие седмицы оставили по себе только одно внятное воспоминание – дела, много дел. И еще - то, что впервые в жизни Калины самой большой и светлой мечтой стало выспаться.

Из-за затянувшейся зимы все обычные весенние работы пришлось проводить гораздо быстрее, а тут еще и подготовка к празднику и маленький ребенок, который просыпался несколько раз за ночь…

Взрослая жизнь оказалась не такой веселой, какой выглядела, да и по-настоящему красивые платья надевать можно было совсем не каждый день. Но пути обратно не было, а ее долю благополучно «высыпали» мать и брат.

Мама спала, похоже, все время – во всяком случае, Калине видеть ее бодрствующей не довелось. Отец, самолично ухаживавший за матерью, сказал, что «это нормально», но говорить про это с кем бы то ни было запретил. А у совсем замученной девушки уже не было сил даже удивляться, не то, чтобы спорить или разбираться в этом странном деле.

Она была бы рада, если бы и брат спал как можно дольше. По крайней мере, всю ночь.

Хотя тот в сравнении с другими детьми и так был поразительно тихим, требуя к себе внимания лишь, когда хотел есть или ему нужно было сменить пеленки. Почти никогда не капризничал, не просился на руки и, видимо, совершенно не маялся животиком – хоть и рос не на грудном, а на разведенном козьем молоке. Дворовые женщины от этого ахали, говорили, что такому маленькому его давать еще нельзя, что ребеночку нужна настоящая кормилица.

Калина хмурилась и уходила в один из пустующих домов, которые раньше занимали старшие братья и сестры, и там кормила младшенького из крохотной стеклянной бутылочки. Отец привез несколько штук откуда-то с Востока – они были некрасивыми, в потеках и с пузырями – зато небольшими и их легко было согреть в теплой воде.

- Ты у нас так козленочком не станешь? – устало спросила она брата как-то вечером, вытирая с его лица молочные разводы. Он только икнул в ответ и попытался сосредоточить взгляд на ее лице, но глаза у него, как и у всех младенцев, еще разъезжались в разные стороны, не в силах на чем-то задержаться подолгу.

Девушка рассмеялась, откинулась на невысокой лавке, и прижала его к себе, поглаживая по спине. Все же это было немного удивительно – неужели он, такой маленький и беспомощный, со временем станет выше и сильнее ее самой? Как и прочие братья – например, обычно занимавший этот дом Илмер.

Сейчас дом, как и прочие, еще пустовал, и воздух здесь - несмотря на весеннюю духоту во дворе - был влажным и немного промозглым. Поэтому Калина поспешила снова укутать малыша и положить обратно в большую плетеную корзину.

Находившаяся там змея тут же прильнула к нему, осторожно потрогала кончиком языка кожу на лбу – словно проверяя, все ли в порядке.

Товарки ее сейчас не было – скорее всего, уползла охотиться. Поймает себе мышку или какую зазевавшуюся птичку. Вопреки расхожим слухам – молоко пить они обе отказывались наотрез. И даже в еде оказались весьма переборчивы.

Впрочем, волноваться, что они нападут на людей или даже домашних животных, Калина давно перестала. Обе гостьи были совершенно безразличны даже к бегающим по двору курицам и к живущей в главном доме кунице Даренке, которая отвечала им таким же гордым, но странным равнодушием.

На город быстро наваливалась майская ночь – черная, с тревожными призрачными тенями. Нужно было подниматься, нести брата в дом, ужинать и готовиться ко сну… но вместо этого девушка просто ткнулась носом в уже принесенную сюда перину. Не хотелось даже поднимать на лавку ноги или расплетать волосы.

«Я совсем чуть-чуть… все равно отец на дворе у княгини задержится».

***


Наверное, она все еще дремала и все это ей привиделось.

Бывает такое – когда и спишь, и вроде бы еще нет, и комната вокруг тебя ровно та же, что и всегда, вот только происходит в ней что-то странное… А ты не можешь ничего сделать, не можешь даже слова сказать – все тело сковало невидимой силой.

Кто-то или, быть может, просто сильный ветер – толкнул дверь. Та приоткрылась, медленно и бесшумно. Стал виден угольный плат ночного весеннего неба с вышитыми на нем колючими звездами и незрелым месяцем, а дощатый пол побелел от тусклого света.

Сначала на пороге заметалась вторая змея, извиваясь и несколько раз пытаясь на кого-то напасть, потом она торопливой тенью скользнула по лунному полу и нырнула в корзину.

Следом в щель пробрался волк – показавшийся в неверном сумраке очень темным и просто огромным. Он не озирался кругом, не принюхивался – пошел прямо на Калину и ребенка. Темная мохнатая громада с парой желтых искр вместо глаз и кипенно-белой оскаленной пастью.

Не будь девушка и без того обездвижена, то остолбенела бы от страха.

Змеи же, в отличие от нее, времени не теряли и теперь напали на ночного разбойника обе. Шипели, бросались вперед, отгоняли – но кусать отчего-то не спешили. Да и он тоже – лязгал зубами, но не пытался ни всерьез ухватить, ни придавить лапой…

***


Баю-баюшки-баю,
Не ложися на краю:
Придет серенький волчок,
Тебя схватит за бочок
И утащит во лесок,
Под ракитовый кусток;
Там птички поют,
Тебе спать не дадут.




Открыв глаза, Калина не сразу поняла, где находится, а затем – почему здесь вдруг стало так тепло. Похоже, кто-то затопил печь – стоило ей пошевелиться, как огненные отблески отразились в тусклых зрачках с желтым ободом и на выщеренных клыках прикорнувшей у нее на груди волчьей головы.

Истошно завизжав, девушка шарахнулась прочь – предсказуемо рухнув с лавки.

Рядом испуганно заплакал малыш, и только теперь Калина проснулась окончательно и поняла, что волк – ненастоящий, что это лишь шкура, снятая с головой и лапами.

Илмер, укачивающий все еще всхлипывающего младшенького на руках, воззрился на нее с соседней лавки с насмешкой, но без всякого удивления. Заговорил, обращаясь к ребенку:

- Вот видишь, что бывает, когда с краю ложатся? Наверняка, волк к ней пришел, да только когда зубами ухватил – так поперхнулся от горечи. Сестрица у нас калине-ягоде под стать – такая же вредная и противная. Взяла вот и тебя разбудила.

Калина сдула упавшую на лицо прядь и погрозила старшему брату кулаком. Из корзины поднялась змеиная головка, заиграла языком, словно тоже дразнясь.

«Предательница», - мстительно подумала девушка, выползая из-под тяжеленной шкуры, ожидаемо сползшей следом за ней на пол.

Встала, отряхнула одежду, старательно приводя в порядок и ее, и помятое самолюбие. Перехватила внимательный взгляд Илмера:

- Что?

- А ты у нас, оказывается, заневестилась. Совсем выросла.

- Видать, отец решил мне немного бочку дегтя подсластить, - буркнула она. – Думаешь, я тут от хорошей жизни на полпути заснула?

- Горчинка моя ненаглядная, поверь на слово, тебя еще долго баловали. Будь ты обычным человеком или из рода рядового, на тебя все это скинули бы лет с 5, не одарив ни поневой, ни монистом. Возню с этим мелким – так точно бы, - кивнул он на малыша, вновь прикрывшего глазки. – Соня какой. Он всегда такой тихий?

- Мне хватает. Дай его сюда.

Она протянула руки, но Илмер не спешил отдавать ребенка:

- Ты в его пору еще та визгушка была. Матери перцу задавала только так.

«Ой, а ты прям о ее здоровье так и расстроился!»

- Ему нужно поесть. Зачем ты его укачиваешь?

- Я уже покормил, у тебя в корзинке немного молока оставалось. Не хотел тебя будить – от хорошей жизни так и впрямь не засыпают.

- Хм…

Раздражение, замешанное на испуге, проходило. Стало и смешно, и немного стыдно. Она-то рассчитывала, что старшие братья и сестры по приезде увидят ее ловкой молодой хозяйкой, а предстала перед Илмером все той же всклокоченной нелепой девчонкой, которую хоть и баловали, но всерьез не принимали. Вечно шутили и разыгрывали.

«Будешь еще такое вытворять – вот наброшу на тебя волчью длаку, станешь волчком по лесам бегать! Год целый! И то, если к людям дорогу назад найдешь».

Чтобы скрыть смущение, Калина отвела взгляд, словно привычная и скудная обстановка вдруг показалась ей чем-то интересной. И тут только поняла, что при брате нет никаких вещей. Ни оружия, кроме небольшого ножа, ни денег, ни утвари, ни подарков. Только одежда, что была на нем самом. Да еще эта злосчастная шкура.

Поняла - и взглянула на него искоса, осторожно. Взглянула, как на чужого. На родных людей смотрят прямо, но не пристально, особо не приглядываются – взгляд обычно сам любую перемену ловит.

Илмер и выглядел, как обычно. Ничего не разглядеть.

Высокий, туго свитый, с очень светлыми волосами и глазами, сейчас от отблесков огня казавшимися желтоватыми. Лицо такое же белое, гладкое, на лбу и щеках синие узоры. Северяне их часто наносят…

Вот он весь перед тобой, а внутрь не заглянешь.

-… Плеска на корабле со всем скарбом осталась. Мол, нечего среди ночи шарахаться. А я с отцом хотел пораньше всех парой слов перекинуться. А его и нет! Да ты слушаешь ли?

Быстро шагнув вперед, она выхватила у него ребенка из рук:

- Мы… мы, пожалуй, пойдем.

Новгородец вскинул тугую светлую бровь:

- Не советую. Гости у нас во дворе бродят. Сама послушай.

В наступившей тишине сначала слышен был только тихий треск пламени да вздохи ветра. Потом во дворе что-то зашелестело, мягко затопало, затявкало, заскулило. Зацарапалось в подпертую изнутри дверь.

Ребенок на руках вдруг дернулся всем телом, раскрыл глаза, зашарил кругом своим слабым взглядом.

Снаружи завыли.

- Так что ночуй лучше здесь. Огня они не любят. Ты ложись, а я присмотрю за очагом. Спокойной ночи.




- Эти разбойники уже всякий страх потеряли! Привыкли за долгую зиму крутиться вокруг людей!

«Ага. Особенно внутри городских стен. Папу их, никак, Семарглом, крылатым псом, звали».

Но спорить с проходившими рядом работницами Калина не стала, лишь бросила мрачный взгляд на следы волчьих лап возле дома Илмера. Уцелели они чудом – все остальные уже были благополучно затоптаны дворней и решившими явиться именно этим утром гостями.

Из-за бессонной ночи гудела голова, а гомон, от которого теперь совсем было негде укрыться, благодушия не добавлял.

Уснуть после появления Илмера Калина так и не смогла, до самого утра прислушиваясь к скулежу и шороху снаружи, и осторожно подглядывая из-под опущенных ресниц за старшим братом. Кажется, он не замечал ее взгляда… или делал вид, что не замечает.

Под волчьей шкурой было душно и тяжело. Как душно и тяжело было от мыслей и воспоминаний – смутных, неясных, а потому – особенно тревожных.

Великая княгиня не зря предлагала забрать ее и младшенького к себе, намекая, что не все в большой семье Руси идет гладко.

«Не гладко» - мягко сказано…


***



Почему-то в будущем, тысячу лет спустя, многие ранние государства, включая Русь, стало принято считать чем-то неделимым, цельным. Отчасти это справедливо – такие воплощения действительно появлялись на свет, если государству удавалось выжить, как единому целому.

И все же не стоило забывать, что возникали они обычно путем завоевания или объединения племен, которые уже имели своих духов-покровителей. Причем, отнюдь не все из этих народов говорили на сходных языках, были в родстве и испытывали дружеские чувства по отношению друг к другу и «федеральному центру».

Как не стоит думать, что такие понятия, как «стремление сохранить собственную идентичность» или «занять более высокое положение внутри империи», и связанные с этим интриги – порождения лишь недавнего времени.

Некоторые воплощения погибли, исчезли, когда «их люди» стали частью новой, единой общности. Другие же превратились в земли и княжества, а затем и в просто города, которые в свое время возникли именно в качестве военных, судебных, религиозных и торговых центров своих племен.

Одним словом - семейная жизнь у Руси была не менее «захватывающей», чем у Российской империи или Советского Союза. Даже еще «увлекательнее», так как в отличие от отца Иван счастливо избегал женитьбы, тем более – сразу на нескольких женщинах.

Калина их - других жен отца, настоящих, не смертных - почти не помнила. Кажется, их было двое… Кажется…

Они приезжали в Киев так давно, что в ее памяти от них остались лишь осколки, смутные очертания. Ярко-зеленые глаза и тяжелые бронзовые диски на висках у одной, круглое и светлое, как луна, лицо у другой. А еще у матери Илмера на груди висела бронзовая лошадка, у которой вместо ног было множество тонких цепочек с «гусиными лапками», негромко шумящими от каждого движения.

Мать их не любила, этих… других... двоих?

И никогда не говорила при ней об этом вслух. А Калина никогда не спрашивала, приняв глухую неприязнь между нею и теми призрачными женщинами, как нечто обыденное и извечное, вроде движения солнца по небу.

Возможно, это была ревность и соперничество, столь частые в домах с несколькими хозяйками, возможно – неприятие самой мысли, что приходится делить мужа с другими. Ведь в ее землях многоженство уже было не принято, а потому любовные подвиги отца, которые он никогда не считал нужным скрывать, должны были язвить мать, как яд. Но излить яд этот на него самого она не спешила. Для этого мать отца и слишком боялась, и слишком дорожила его покровительством.

Ей повезло – она стала «старшей», она отвадила от киевского двора других женщин Рарога, при этом заставив их детей уважать себя. Даже Илмер – хоть глаза у него при встрече с Марией, Лебедью Белой, становились острыми осколками льда – не осмеливался всерьез выступать против нее. Рождение долгожданного сына должно было еще больше упрочить ее положение – и какая насмешка судьбы, что вместо триумфа все обернулось… вот так.

Конечно, все это – как и многие иные события того времени - было понято Украиной много позже. И не исключено, что понято совершенно неверно.

Твердо она могла сказать лишь то, что в какой-то момент другие жены Рарога перестали посещать Киев. Ну и то, что до самого конца отношения с прочими членами семьи у матери оставались… весьма своеобразными. Хотя они у нее такими были и с собственными детьми от первого мужа. Недаром двоих из них Калина в детстве даже и не видела.

Впрочем, и этого смутного понимания с лихвой хватало, чтобы не торопиться засыпать той ночью. И не вестись на нелепые рассуждения о случайно заблудших на огороженный двор внутреннего города волках.

«Но если бы Илмер и впрямь желал нам недоброго – ему достаточно было просто позволить выйти мне во двор».


***



- Какие еще «разбойники»? И как это волки через крепостную стену перебрались?

Плескава - старшая из кривичских тройняшек, но по какой-то причине предпочитавшая общество Илмера, а не родных братьев - вышла из двери, лениво переплетая темно-русую косу. Ветер тут же попытался снова растрепать и ее, и полы темно-зеленого платья.

- Это мы собак в подарок отцу привезли. Они здоровые, пастушьи. На ладье им тесно было, всю дорогу маялись. Вот Илм их сюда и притащил, пустил ночью побегать.

Словно почуяв о ком речь, из-за угла избы высунулся один из псов – высокий, лобастый, с густой бурой шерстью. Прозвенел цепью, зевнул и снова исчез. Теперь стало ясно почему «волки» так упорно скреблись в дверь именно дома Илмера – чуяли знакомый запах.

«Кажется, я хочу кого-то убить».

- Он опять тебя разыграл?! - рассмеялась Плеска. – Можешь не отвечать. Все и по лицу видно. Зайдешь?

- Нет… пожалуй, - сумела выдавить Калина, когда смогла расцепить сведенные от злости челюсти, а щеки перестали полыхать, как маков цвет. – Дел… много. На днях за пеленою поболтаем.

- Как скажешь, - безмятежно отозвалась северянка. – Мне еще самой сумки разбирать. Мы ведь только вдвоем приехали, а Илм, сама знаешь, до таких «мелочей» не снисходит.

- А Нева и Нера? С ними что-то…?

- Дети. Что еще с нами может случиться?


***




«Да уж, иногда дети случаются…»

Забежав в родительскую спальню – проведать мать и младшенького – Калина не удержалась, присела на край кровати и печально-осуждающе уставилась на спокойное светлое лицо.

- Может, уже хватит? Я скучаю, я устала… И у него скоро имянаречение, все там будут, а тебя не будет. Ну, мам…

Малыш тоже как-то недовольно сопел и кряхтел в своей колыбели. Похоже, тоже скучал – но сегодня у Калины не было никакой возможности носить его с собой.

Впрочем, его недовольное сопение было почти неслышно из-за бурной беседы за стеной. Отец что-то обсуждал с Илмером и прочими приехавшими сыновьями и - судя по повышенным тонам – это «что-то» не всем нравилось. Но вслушиваться и вникать в суть спора у Калины не было никакого желания.

Особенно когда в полную силу прогрохотал голос отца – и в доме наступила блаженная тишина. Даже младшенький недоуменно или испуганно умолк.

Плескава, осторожно скользнувшая в дверь, тоже предпочла заговорить шепотом:

- Не помешаю?

- Да нет, конечно, - вздохнула Калина.

Бросив любопытный взгляд на спящую мачеху, кривичанка подошла к люльке.

- Ох…

- Только осторожнее, - спохватилась девушка. – Там…

- Вижу-вижу… Отец об охране позаботился. То-то Илмер так ворчал. Вон как кольца распустили.

- Ммм… мешают?

- Ревнует, - явно не совсем поняла вопрос сестра. - Ну-ка, кто тут у нас?

Брат на незнакомое лицо не отреагировал никак – то ли и впрямь от рождения был очень спокойным, то ли просто еще не научился их различать – и, пока его доставали и раскутывали, благодушно пялился на Плеску, а потом принялся сосредоточенно мусолить кулачок.

Кривичанка заворковала какие-то ласковые глупости, какие обычно говорят детям - и тот заулыбался, раскрыв свой беззубый рот и прищурив светлые глазки.

- Много с ним возни, наверное?

- Не особо. Или так мне кажется – в сравнении с прочим.

- Могу с ним посидеть, - предложила Плеска, ловко укачивая совсем зажмурившегося от удовольствия братишку.

Мигом прокрутив в голове все подозрения и тут же их отбросив – Плеска точно была не из тех, кто мог обидеть слабого – Калина полюбопытствовала насчет такой резкой смены планов:

- Ты ведь хотела вещи разобрать?

- Хотела, - согласно мотнула головой сестра, звякнув вплетенными в волосы кольцами-лунницами. – Но сама слышишь – отец братьям такую трепку задал, что любо-дорого… э-э-э, в смысле лучше от них сейчас держаться подальше. Особенно от Илма. Ты ж его знаешь, он – чуть ему что не по нраву - бешенный. Буйный. Хоть и отходчивый.

- Гордый очень…

- Это точно. Но я-то ему не спущу! Слово за слово, таких репьев друг другу понавешаем… Короче, вам тут это зрелище не нужно. Пусть в одиночестве перекипит.

- Что они там не поделили-то? В очередной раз…

- Всё! Как будто мало поводов? Тебя, кстати, тоже дело коснулось. Отец хочет, чтобы ты на празднике на место матери, если она не проснется, заступила, а братьям это не по нраву. Не по чину, да и против правил. Ты еще девчонка, - легко, без злобы произнесла сестра.

Калина и не думала обижаться. Тем более, когда представила…

Нет, лучше не представлять, а то уже сейчас ноги подкашиваются!

Для обычных людей Рарог, которого они знали под «внешними» именами Волк и Сфенкел, был старшим воеводой Ольги и Святослава, а стало быть - третьим по влиянию человеком в Русской земле. Это значит, что на празднике будет, как минимум, весь Киев с окрестностями…

- Я не хочу! – выпалила девушка.

- Угу. Можешь пойти ему об этом сказать. Прямо сейчас, - усмехнулась сестра, качнув головой в сторону соседней комнаты, где разговор теперь шел исключительно тихо.

- Но я не… Мам, ну просыпайся уже!



Примечание:

В этой части («Сне») фанонные персонажи (за исключением Рарога и его жен) – еще не города или более поздние полисы/земли/княжества, а племена, вошедшие в состав Руси (славянские и финские), или находившиеся от нее в зависимости (балтские; к тому же на балтском субстрате сложились кривичи, радимичи, вятичи). Разумеется, ими одними дело не ограничилось, но, чтобы не запутывать сюжет еще сильнее, степные народы и скандинавов пришлось опустить. Напоминаю, что в этом фанфике норманнская теория не используется.

Во избежание путаницы при обозначении племени северян буду использовать другой вариант их названия – «северы». А под словом «северяне» будут подразумеваться просто люди/племена, живущее севернее.

Кривичи поделены на три части: кривичи псковские, кривичи смоленские и полочане (полоцкие).

Плескава, Плескова – древнерусский вариант названия реки Псковы, на которой расположен одноименный город, чье имя тогда тоже звучало, как Плесков/Пльсков.




- А что за мальчишку привез с собой Добрын…юшка? – спросила Припять и, не удержавшись, звонко чихнула.

В воздухе, с каждым ударом трепал по льну взлетая вверх, клубилась сероватая пыль – лезла в нос, глаза. Даже повязанная на лицо ткань не спасала.

Тихо потрескивая, с темных сухих стеблей осыпалась кострица, и под ней проступало тугое крепкое волокно.

Мать еще осенью отобрала эти льняные повесмы для обыденной пелены – маленького женского волшебства.

Обычно между превращением невзрачных колких стебельков в красивую и плотную ткань проходили недели, иногда – месяцы. Многие дни тяжелой, монотонной работы при тусклом свете лучин, под перестук холодного осеннего дождя или стоны и завывание вьюги.

Эта же пелена создавалась всего за один день.

В одиночку такое сделать было немыслимо - но тем и лучше. Чем больше женских рук над ней работало – тем пелена сильнее.

Поэтому еще до рассвета в небольшом, самом дальнем доме, где жили ставшие близкими подругами Тира и Тиса, зазвучали сразу семь женских голосов. Сами девушки были с юго-западной окраины земель Руси, чуть ли не с Карпат, и хозяевам усадьбы приходились племянницами. Отец одной сгинул во время завоевания Балкан, второй в войне с германцами. Но, похоже, обе они – одинаково чернявые, чернобровые - не знали, что такое уныние.

Кроме них и Калины с Плескавой здесь также были зеленоглазые «лесовички» из Полесья – Припять и Сожа – говорливые до невероятности. Словно в противоположность им Тёша, жена Олега-севера, была молчаливой и застенчивой. Калина подозревала, что муромчанка стеснялась своего говора.

- Мальчишку?

- Светленький такой, лето в третье, наверное, вступает. Все возле его дома бегал.

Калина пожала плечами в ответ. По двору сейчас бегало столько народа разного возраста, что было странно обращать на кого-то особое внимание.

Плеска задумчиво нахмурила лоб, а Тёша продолжала теребить лен, как если бы и вовсе не слышала разговора.

- Всё-то тебе любопытно, вечно ты свой нос везде суешь, - проворчала на Припять радимичанка. – Смотри, прищемят как-нибудь.

- А это не Святослава младший сын? От Ольгиной ключницы? – предположила Плеска.

- От Малки древлянской? – жизнерадостно уточнила Припять. – Вот тоже судьба: вчера – княжна, сегодня – холопка, хоть и старшая.

- Точно прищемят…

И у Тисы, и у Тиры одинаково изломились угольные брови.

- Да ну… видать, кто-то умер в Святых горах... Неужто князь в кои-то веки обратил внимание на что-то, не связанное с его дружиной и войной? Ему жену-то мать нашла, и чуть ли не силком к ней ходить заставляла.

«Да пускай хоть заобращается… Все равно его Ольга воевать толком не пускает. Так… мелкие стычки у границ. Люди за спиной прямо говорят «Вояка на зависть, только мать к юбке пристегнула» И о нас он до сих пор ничего не знает».

- Тоже всегда думала, что в конях он разбирается куда лучше, чем в девушках… Чего вы смеетесь?! Я в хорошем смысле!

- Вот и княгиня не поверила. Сказала, что он это ей назло… - сообразив, что говорит это вслух, Калина прикусила язык, но было поздно.

Со всех сторон посыпалось:

- Ой, а расскажи!

- Какое лицо у княгини, наверное, было…

- Сильно кричала, да?

Все еще досадуя на себя, девушка проворчала:

- Совсем не кричала. Она же никогда голоса не поднимает…

А еще – Ольга никогда не плакала на людях, не заламывала пальцев или рук, как это часто делали другие женщины.

В тот вечер, когда княгиня пришла к Марии, и тихим спокойным голосом жаловалась (только сейчас Калина сообразила, что это были именно жалобы) матери на произошедшее, ее обиду или ярость выдавали только глаза - потемневшие до черноты.

Единственного своего сына великая княгиня любила. Так – что могла душу продать. Злые языки говорили – что и продала, оттого и в другую веру подалась, и саму Русь крестить хотела.

Вот только никогда этого не показывала. А строгая опека и склонность принимать все решения – от личных до государственных – вызывали у повзрослевшего князя все большее раздражение. Шесть же лет назад, когда Ольга была в Царьграде, и император откровенно дал понять, что считает правительницей Руси именно ее, а не Святослава, отношения между матерью и сыном испортились окончательно. Хоть оба старались «сор из избы не выносить».

Кривичанка невесело усмехнулась:

- Да уж, княгинюшка никогда не кричит, она делает. Прогнала Малку прочь, в маленькое сельцо, а потом и сына у нее отняла. Но к отцу не пустила, и к себе не взяла. Сказала, чтоб Добрыня им занимался, он же Малке «вроде как» братом приходится.

- Тогда зачем он его сюда привез? Мало ему шкуры пален…

Сожа не удержалась и все же отвесила Припяти легкий подзатыльник, а Калина недоуменно нахмурилась.

Лицо у старшего брата – по матери, причем появление отчима Добрыня принял без восторга – действительно в какой-то момент оказалось обезображено сильным ожогом, который он пытался прикрыть бородкой, да и кожа на обеих руках тоже была опалена: вся в мелких шрамах, с ярко-розовыми пятнами и багровыми рубцами. Видимо, это было как-то связано с большим пожаром Искоростеня лет двадцать назад – после чего древлянам пришлось переносить свою столицу в Овруч.

Хотя, наверное, привозить с собой ребенка, которого Ольга сама видеть не желала и уж точно не хотела, чтоб его видел Святослав – было действительно не самым мудрым решением. Но почему-то…

- Ну, тут две причины: или жить надоело… - логично рассудила Тиса. – Или уверен, что недолго княгине осталось тереть горностай. Если Святослав возьмет правление в свои руки – всё изменится.

- Да уж, прости-прощай мирное время.

В наступившей надолго тишине теперь был слышен только трест льняных ветвей, которым до заката предстояло стать отрезом полотна. Скоро волокна расчешут деревянным гребнем, скатают в кудель, спрядут из них нити и крепко-накрепко их переплетут.

Говорят, Судьба тоже прядет людские жизни и связывает их между собой. Люди – тонкие нитки на ее кружащемся веретене, народы – сотканные из них ткани.

Бежит по кроснам челнок, кладет нитку к ниточке... И никто не скажет – насколько большим и прочным будет этот полотнище. И что на нем будет вышито. Не рассыплется ли оно из-за нескольких подгнивших или выпавших нитей?

- Фу на вас с вашими сплетнями, - неожиданно заговорила муромчанка. - Лучше давайте песню какую споем.


***




- Похоже, князь приехал, - устало произнесла Тира, уронив темную, все еще кудлатую после танца голову, на полку кросен. – Шумят во дворе. Ты иди, а мы сами побелим.

За дверью обдало прохладным воздухом – солнце уже падало за верхушки деревьев.

От главного дома слышался смех.

Видно, при встрече Святослав подхватил младшего сына на руки, а Владимир перепугавшись этого совершенно чужого ему человека, которого он отродясь не видел, принялся старательно – причем, совершенно молча, полностью в бабкиной манере! – вырываться. Всеобщий смех еще сильнее сбивал его с толка.

Князь – молодой, и как все молодые, красивый – смеялся тоже:

- Ну и чего ты, богатырь, хвост поджал? Я в твоем возрасте уже битву открывал.

Рарог усмехнулся, а по щекам Добрыни расползся румянец, даже шрам налился темно-бурым цветом.

- Ему в этом году на коня садиться, но великая княгиня не признает его родство, – негромко произнес он.

При упоминании матери Святослав тут же помрачнел, и еще крепче прижал к себе уже смирившегося Владимира. Вновь в нем проступило громадное нервное напряжение, которое словно пронизало все его существо и делало его похожим на хищного зверя, запертого в слишком тесной для него клетке.

- Я с ней поговорю, - коротко ответил он.

«О, ну вот и кончились наши праздники…»

Судя по выражению лица отца, он тоже подумал о грядущем невероятном скандале.

- Это верно, но еще успеется. Мне с тобой тоже есть каким словом перемолвится. И не одним. Тем паче, у меня на дворе один твой старый знакомец обретается. Вот только выйти не торопится. Илмер, сынок, ты уж уважь нас с князем! А вы все пошли по делам своим!

Вышедший из своего дома новгородец подошел с таким видом, словно выпил кувшин едкого уксуса. Но и Святослав явно не ожидал увидеть главу и любимца своей личной дружины на дворе у старшего воеводы.

- Так вот оказывается какая у тебя «дальняя родня в Киеве», друг любезный! Отчего же скрывался, некоторые тебя чуть ли не безродным звали…

- На отцовской славе любой выехать может, - проворчал Илмер. – Вот только в тени высокого дуба другой такой же не вырастет.

Рот у князя дернулся, а в глазах, похоже, блеснула настоящая зависть, а Рарог только усмехнулся:

- Ах, так ты за этим уехал? Молодец, уже на две головы меня выше вымахал! Вот одним ростом, правда… - И неожиданно (для Святослава) сменил тему. - Княже, как тебе там в Новгороде правится? Все еще есть терпение спорить с вечем по всякому поводу или уже, как Олег, смирился и лыжи оттуда востришь?

- Значит, не мне одному показалось, что для Господина Великого Новгорода существуют только два мнения: его и неправильное? – вновь рассмеялся князь. - Будь у меня выбор – в жизни бы туда больше править не поехал! Хоть и второй город на Руси.

- Народ там с норовом, верно, - еще выше вскинул голову Илмер. – Зато не дает себе на шею садиться.

Отец на это утверждение фыркнул и распахнул перед князем дверь:

- Скоро уже роса вечерняя выпадет. А поговорить нам о многом нужно. Мальчишку, может, забрать?

- Пускай пока с нами посидит. Он уже и не против, - взлохматил Святослав светлые вихры сына.

Когда почетный гость, отчего-то приехавший только с одним дружинником, исчез в доме, Илмер злобно прошипел отцу:

- Зачем ты меня позвал? Зачем на смех выставил?

- Чтобы поумнел немного. А то рано или поздно найдется князь, который тебе по хребту-то вытянет, если сам шею прежде не свернешь.



Примечание:

Припять в данном случае – река в Белоруссии и на Украине, по которой «сидели» дреговичи, а не печально известный одноименный город.

Сож – река в Белоруссии и России, в бассейне которой жили радимичи.

Тиса – река в центральной Европе, левый и самый длинный приток Дуная, берет свое начало в Закарпатской области Украины. Место расселения белых хорватов.

Тирас - старинное и древнегреческое название Днестра, протекавшего по землям тиверцев.

Тёша – приток Оки, восточная граница расселения финно-угорского племени мурома.

Ключник, ключница – должность при княжеском дворе. В Древней Руси (до монгольского вторжения) довольно специфическая. С одной стороны – должность это весьма высокая, так как ключник имел допуск до всего имущества князя, часто исполнял роль казначея, отвечал за кухню, а также руководил всей прислугой. То есть это были люди образованные, со знанием языков и этикета, которые часто являлись доверенными лицами князей и могли представлять их на переговорах. С другой – занимал ее обычно или раб, или лично зависимый (сирота, изгой, чужак) от князя человек, которому не возбранялось также иметь свое имущество и рабов. Одним словом – свободных людей, с полными правами в ключники брали редко.





Небо на востоке окрасилось багрянцем.

Красным было и солнце - невероятно, неправдоподобно огромное, оно вырастало прямо из бескрайних просторов левого берега Днепра.

- К ветру большому, - пробормотала Тира сквозь зажатую в зубах длинную булавку.

- Да уж, полыхает… Грозы бы не нанесло, - рассеянно ответила Плеска, защелкивая на руке у Калины очередной браслет. – Что ж такое-то?! И этот велик! Ну, отец и удружил… Где нам взять драгоценные браслеты на ребенка?!

- Может, просто рубаху с прорезными рукавами надеть?

Плеска досадливо поморщилась и вновь принялась перебирать украшения, некоторые из которых были разложены прямо на лавке. Золото, серебро и цветные камни под ее тонкими пальцами и багряными рассветными лучами, врывавшимися через раскрытую дверь, вспыхивали весело и немного страшно.

Хотя, наверное, последнее Калине чудилось – ведь ее собственные пальцы, скрытые тканью широких, падающих до самого пола рукавов, сейчас мелко дрожали. Конечно, она не раз видела, как девушки и молодые женщины танцевали, пели-заклинали или иначе чаровали в долгорукавках, но как-то совсем не представляла себя на этом месте… так скоро. Да еще на таком большом празднике.

- Может, лучше пойдет кто-то из вас? Вы же – самые старшие…

- Поэтому мы тебя и убираем. Немилосердно выставив Илма вон, - нараспев ответила Плеска, раскрывая очередной ларчик, а Тира коротко рассмеялась, обдав затылок девушки теплым воздухом.

- Перестань дрожать, - шепнула она. – Все будет хорошо. Тебе ведь не нужно делать ничего сложного. А вне двора отец сделает все сам. К тому же, полагаю, он собирается устроить не только это зрелище… О тебе и ребенке к вечеру могут уже и вовсе позабыть.

Калина опять вздохнула и попыталась пошевелить длинными и широкими рукавами, своими складками напоминавшими то ли крылья, то ли потоки воды. Получилось так себе.

«И отчего бы им не быть просто богатыми и нарядными, как прочему платью?»

На самом деле ее куда сильнее тревожило то, что произойдет во дворе, а не за двором.

Отец продолжал чудить. Наутро после приезда Святослава сказал, что хочет провести обряд, которого ни они, ни люди не совершали уже очень давно. Может, тысячу лет, а может и две, или даже больше…

«Если от него отказались – значит, была причина?»

К тому же в прежние времена все было иначе.

Говорили, к примеру, что тогда некоторые премудрые жены могли бросить себе под такие рукава птичьи косточки и немного вина, и выпустить из-под них чистейшей воды на целое озеро и целую же стаю живых лебедей. А после этого на таких местах в земле оставались знаки – Калина их видела и сама: огромных - в два-три размаха рук, и присыпанных пережженной белой золой лебедей и гусей-утиц.

Но ведь она-то не такая. Она – самая обычная девочка.

- Так… что же еще? Ах да… У твоей матери накидка была... ну, такая… словно из перьев сотканная. Одним словом – раз увидишь, ни с чем не перепутаешь. Была бы к месту сейчас. Ты не знаешь…

- Нет, - коротко ответила Калина.

«Ну, почти – самая обычная».

Плеска, держа в руке очередную пару браслетов, пожала плечами:

- Могу дать свою, - словно между делом обронила она.

Еще одно торопливое «Нет» умерло на языке. Пальцы Тиры, вплетавшей ей в волосы кольца, тоже на мгновенье замерли в ожидании.

- Зачем?

- Будет торжественнее.

- Кажется, и так неплохо… - пробормотала Калина, пока сестра шуршала своими нарядами.

- Будет еще лучше. Взгляни, разве она не чудо?

Знакомая бело-серебристая ткань растеклась по воздуху.

- Чудо, - мотнула головой девушка, усердно кося глазами во все стороны и стараясь не замечать, как за спиной прыснула от смеха Тира.

- Думаю, напоминать, что наголовник при всех набрасывать не стоит, не требуется?

- А…

- Не умеешь ты хитрить, сестрица. Те, кто видит их действительно впервые, – не ведут себя так… безразлично, - сквозь смех объяснила тиверчанка. – Впрочем, не хочешь об этом говорить - и не надо. Времени и без того в обрез. Так нашлись эти злополучные браслеты или нет?



***



- Пришла пора знакомиться с этим миром, малыш.

Брат повернул головку набок, старательно глядя на приглушенный свет из-за ее спины, на мерцающую, даже в полумраке ярко-белую, ткань накидки и рукавов, теперь отогнутых и закрепленных браслетами.

- Предупреждаю сразу – день у нас с тобой будет долгим и утомительным. Ты уж не капризничай, - улыбнулась Калина.

Полностью раздетый мальчик гукнул и шлепнул ручками по дну колыбели, а обе змеи расползлись в стороны, чтобы девушке было удобнее его взять. Хоть теперь кисти ее рук и были открыты, брата она взяла через наброшенный сверху край рукава, а вторым накрыла его сверху.

Закутанный с головой малыш тут же недовольно засопел, но крика не поднял.

- Прости, мама. Надеюсь, я справлюсь не хуже тебя.


***




В большом и обычно шумном доме было пусто, темно и тихо. Все огни в нем погасли, и свет струился лишь из-под потолка – оттуда, где были прорезаны крохотные дымовые оконца.

Там, снаружи, в другом мире уже разгоралось солнце, но здесь стояла серо-черная мгла.

И среди нее скользила, плыла светлая женщина-птица. Прятала под широкими крыльями какую-то ношу и то шептала, то пела о небе над небом, откуда прилетают все птицы, о дивных городах и хрустальных теремах, в которых живут Солнце, и Месяц, и частые звезды, о двух реках, что сходят с этих небес на землю, обращаясь дождем и росой, о свежести листьев великого Древа… о том, как далек и опасен для живого человека путь туда, и тем паче – обратно.

Но не зря всем женщинам были даны крылья, на которых можно облететь весь белый свет.

Только с этой дороги легко сбиться, потеряться самой.

И хорошо, что на земле есть Огонь. И тот, кто может его разжечь. И позвать к нему, указывая путь.

С тонким девичьим, почти детским, голоском сплетается низкий мужской, а затем суховатый треск пламени.

Оно разгорается неторопливо, облепляет, облизывает ветки в очаге - сердце дома и всей задруги. Выхватывает из темноты очертания высокого мужчины, золотыми искрами вспыхивает в его зрачках, а над ними - в мертвых глазах и на клыках волчьей шкуры.

Кажется, он улыбается.

- Долго же тебя не было.

- Далече залетела.

- Вечно бы тебе летать, если б не я.

- И что в благодарность возьмешь?

- Да то, что у тебя в руках – то и мое.

Но прежде чем девушка-лебедушка успевает сделать хоть шаг, в легкую струящуюся ткань на ее плечах вдруг вцепляется истерзанная, будто обглоданная зверем, рука, и раздается голос – хлесткий и неуступчивый:

- А чем ты мне оплатишь потерю?!

Девушка побелела, застыла изваянием, боясь лишний раз вздохнуть. Кажется, она хотела что-то сказать, но мужчина убил все речи одним только взглядом.

- И тебе дары припасены.

В раскрытой ладони блестит золото монет и с мягким стуком падает в землю под домом. Одна из половиц у очага вынута.

Вслед за золотом тянется пурпурною лентой вино из фляги.

- За человека было бы довольно. Но за него – мало, - насмешливо отвечают из темноты.

На этот раз огненные блики отражаются в лезвии ножа, а на землю с рассеченной ладони капает кровь.

- За такого, как любой из вас, было бы довольно. Но за него – мало.

Теперь в голосе слышится досада, и костяная рука стискивает уже плечо девушки, трепещущей всеми перышками.

Из тени высовывается еще одна волчья морда. Украшенное синеватыми узорами лицо под ней мрачно, но снова пускает искры железный клык, и снова в землю уходит кровь.

- Дешево хочешь отделаться, Огнезмий, Ясный сокол. Или действительно решил, что я – простая повивальница?!

- Это – задаток. И ты это знаешь.

Костяные пальцы разжимаются, ведьма подходит к очагу и обращает свое наполовину мертвое лицо к отцу-волку. Рыжие всполохи чернят их профили – терзанный и упрямый.

Женщина усмехается и выдыхает, чуть подавшись вперед:

- Я знаю. А вот ты - всей цены – не ведаешь.

Тот лишь молча протягивает ей свой нож, на котором еще темнеют багровые пятна. На изувеченном лице все та же недобрая улыбка, но нож ведьма берет. Надсекает себе ладонь и, сжав ее в кулак, чтобы не ронять крови, поворачивается к девушке:

- Подойди.

Когда та не спешит огню, ей кивает уже старший из волков.
- Открой его.

Укрытый до того белой тканью ребенок не спит. От внезапного света он морщит лицо, но потом с любопытством смотрит на рыжее, такое яркое в темноте, пламя.

Когда из раскрывшейся костяной ладони ему на лоб падают первые капли воды – недовольно ворчит, жмурится, начинает вертеться. Хнычет.

- Ему не нравится.

Мужчина пожимает плечами.

- Холодно. Кровь у тебя студеная.

- Ему не нравится его судьба.

- Другой не отмерено. Чем дольше от нее бегать будет – тем больше потеряет. Ведь мои дети вольны уйти, если он от нее откажется.

Младший из волков на миг отводит взгляд в сторону, а потом пристальнее всматривается в дитя.

- Дай ему имя. То, которое будут знать только огонь, вода, мы, стоящие сейчас у этого очага, и он сам.



***




- Вы из ума выжили?! Оба?! Совсем?!

- Горчинка, если тебя попросили заменить свою мать – это не повод скандалить на ее манер, – перевязывая все еще кровящую ладонь, устало отшутился Илмер.

- А, так она тоже была бы недовольна?! И я ее очень понимаю! Когда она проснется…

- … то ты будешь молчать, как зашитая, - ровным голосом посоветовал отец, на руке у которого белела такая же повязка. – И не только с ней. И поторапливайтесь уже. Весь город ждет.

Илмер, как раз приоткрывший дверь, через которую в дом тут же ворвался свет и гомон, даже присвистнул и согласно кивнул:

- Это уж точно.

Калина скрипнула зубами и теснее прижала к себе брата, завернутого в половину обыденной пелены - вторую ее часть сожгли в пламени очага. Недовольным тот теперь не выглядел – мирно сосал пальчик, а выпуская его, озорно гулил.

«Быстро зреет. Обычный ребенок месяца через два только бы начал».

Большой праздник ее больше не пугал. Как будто там могло случиться что-то хуже?

- Не забудь у ворот Илму его отдать. И стой – платье на тебе поправлю.

Когда пальцы отца принялись неожиданно ловко укладывать складки накидки и длинных рукавов, она только прошептала:

- Ты всех нас погубишь.

Тот промолчал. Лишь закончив и распахивая перед ними дверь, произнес:

- Волков бояться – в лес не ходить.



Примечание:

огромных - в два-три размаха рук, и присыпанных пережженной белой золой лебедей и гусей-утиц.


Например, подобный интересный зольник был обнаружен в середине прошлого века советской экспедицией под руководством И.И.Ляпушкина в селе Пожарная балка (Полтавская область, Украина). Зольник относится к VII в до н.э., к скифской эпохе, но расположен на землях не «настоящих» скифов-кочевников, а оседлых племен, являющихся одними из предков будущих восточных славян.

Сам же мотив женщины-птицы, часто выполняющей ритуалы в рубашке-долгорукавке, широко встречается в славянском фольклоре (например, «Царевна-Лягушка», «Елена Премудрая», «Поди туда – не знаю куда», заклятие-плач Ярославны в «Слове о полку Игореве»). И в материальной культуре тоже – от знаменитых фигурок из Велестино VI-VII вв. и браслетов XII-XIII вв., найденных в Киеве, Твери, Владимире-на-Клязьме, Рязани и иных русских городах, до обрядовой одежды (для праздничных танцев, девичников) крестьянок Российской империи еще в конце XIX-начале XX веков.





запись создана: 01.01.2016 в 15:57

Вопрос: Спасибо?
1. Да  5  (100%)
2. Нет  0  (0%)
Всего: 5

@темы: словене, славяне, кривичи, германцы, Украина, Сны о России: Волчий пастырь, Россия, Пруссия, Москва, Мое творчество, Древняя Русь, Германия, Белоруссия, Балтийские (полабские) славяне, Hetalia, APH

URL
Комментарии
2016-01-02 в 10:06 

Meloria
Я уже была взрослой. Мне не понравилось.
:white::white::white:
С Новым годом!

2016-01-02 в 10:27 

123-ok
URL
2016-02-02 в 20:08 

да штож вы делаете-то, автор? зачем же так прекрасно? зачем такие богичные персонажи? зачем такие восхитительные детали? как же дожить до новой главы?
нет слов :inlove:

2016-02-02 в 23:18 

123-ok
сумашедший с плазмошаром,
:shuffle:
Я стараюсь. Хотя "восхитительные детали" легко и не даются.
Но мне и самой интересно их собирать.

URL
   

Уголок болтологии

главная