Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
08:40 

Hetalia: "Шурави" (NC-17; Россия/Афганистан, Англия, Россия/Америка - не основной)

123-ok
Автор: 123-OK
Фэндом: Hetalia: Axis Powers
Пэйринг или персонажи: Россия (ака СССР)/Афганистан (ОЖП), Россия/Америка (не основной), Англия, Таджикистан (ОЖП)
Рейтинг: NC-17 (за сцены насилия, не за эротику)
Жанры: Гет, Джен, Слэш (яой), Драма, Философия, Даркфик
Предупреждения: Смерть персонажа, OOC, Насилие, ОЖП

Описание:
Последняя война СССР.
Шурави (букв. "советский") - афганское название советских специалистов и служащих Советской Армии, мобилизованных для войны в Афганистане.

Посвящение:
Vah-vah - автору заявки:
ficbook.net/requests/193803


Публикация на других ресурсах:

Где угодно, но пришлите, пожалуйста, ссылку

Примечания автора:

Образ Брагинского-СССР и его соотношение с РИ - соответствуют таковому в "Звезда белая, звезда красная", т.е. фанфик может читаться, как вбоквел.
ВНИМАНИЕ - работа написана на историческом "обоснуе" и касается не самой светлой и однозначной страницы нашей истории.

Главы 1-4
123-ok.diary.ru/p203086041.htm
Главы 5-7
123-ok.diary.ru/p203533158.htm
Главы 8-10
www.diary.ru/~123-ok/p203767923.htm





Королевство Афганистан,
Джелалабад,
27 мая 1970 года




- Что вы здесь делаете? – без положенных приветствий и заходов издалека спросила Шарбат, едва только Петр открыл дверь номера, - Я же еще тогда советовала вам уехать?

Несколько обескураженный таким напором, Ленинград даже отступил и примирительно выставил перед собой руки.

- Дилсуз уже месяц в Союзе, ей оказали всю необходимую помощь…

- А ты?!

- Ну, из Кабула я все же уехал…

На лице девушки заиграли желваки, и тут только Петр осознал, насколько обманчив ее облик. Или это он сам обманывался, приняв за чистую монету ее поведение, диктуемое местным этикетом, и записав Шарбат в тихую и забитую «женщину Востока»?

- И решил приехать сюда? Как это у вас говорят «из огня да в полымя»?

- Моя квартира в Самархейле уже давно занята. Где же мне еще…?

Афганистан дернула головой и, войдя в номер, закрыла за собой дверь – хоть небольшая двухэтажная гостиница была почти пуста.

- Почему ты вообще не вернулся домой?

- Слушай, ты чего меня выпроваживаешь? – тоже перешел на «ты» и попытался пошутить Ленинград, как и его отец, надеясь таким образом соскользнуть с неприятной темы, - А как же твое известное гостеприимство?

- Гостям у меня рады, когда они званные и не забываются. Лучше бы ты взял любую понравившуюся вещь и честно уехал, чем… Одним словом, откупиться от твоего отца в случае чего у меня нечем. Я не думаю, что его обрадует твоя голова отдельно от тела, даже вся обложенная «Шахами». Король официально предупредил, что не может гарантировать безопасность иностранцев и просил их или покинуть страну, или отправиться в свои рабочие поселки под охрану армии.

- Всё… настолько плохо? – вырвалось у Петра, а Шарбат окатила его злым взглядом – она явно не хотела, чтобы разговор дошел до этого. Даже очень хлебосольный хозяин не любит, когда гости невольно становятся свидетелями внутрисемейных «неудобных» сцен. Особенно – такие гости, на которых очень хочется произвести благоприятное впечатление.

«Но именно поэтому я и остался - хотелось взглянуть на картину без внешнего лоска».

Неохотно, но Шарбат все же заговорила:
- Армия и полиция вывезли всех мятежных духовников из столицы. Но они не успокоились. В Мазари-Шарифе мятежники разрушили театр и разогнали труппу, нападают на правительственные здания. Губернатору пришлось бежать в Кабул. Сейчас они собираются здесь. Аллахдад будет с ними – он тоже недоволен королем за то, что мешает местным племенам заниматься контрабандой. Поэтому поднимется весь город.

Все это – за исключением последних событий в Мазари-Шарифе – младший Брагинский в общем-то знал и сам. Как и то, что выгнанные из Кабула духовники прямо сейчас собирают толпу у главной мечети Джелалабада. Он именно туда и собирался, когда в дверь номера постучали. Поэтому Шарбат его застала врасплох, но вполне готовым к выходу. Тогда он и впрямь не осознавал, что его может ждать.

- Похоже, король сам себя перехитрил. Или они и впрямь так организованно возмутились на то злосчастное слово в «Парчам»?

Девушка опять в него словно кипятком плеснула из-под ресниц. В распахнутое окно донесся шум, как если бы поднималась буря или начиналась гроза.

- Собирай вещи. Немедленно. Пойдешь со мной. К хорошим людям, которым я особенно доверяю. И ближайшим рейсом улетишь в Москву.

- К чему такая спешка? – улыбнулся Ленинград, но в шкаф все же полез.

- Потому что я знаю своих людей лучше, чем ты.

Поняв, что спорить тут бесполезно, Петр замолк и принялся складывать вещи и неизменно сопровождавшие его повсюду книги в чемодан. За месяц события шли таким косяком, что даже неприятные впечатления от общения с «халкистами» как-то повыветрились.

Если забыть о пострадавшей Дилсуз, то ситуация в которую он, горе-разведчик, попал, выходила бы курьезная. Куда хуже было то, что примерно в такой же ситуации оказалось и правительство Афганистана.

Опасаясь, что «левые» используют череду весенних праздников – от юбилея Ленина до 25-го Дня победы – для своих выступлений, власти пригласили в Кабул их заклятых противников – консервативное духовенство, влияние которого на народ оставалось огромным. В политике даже в крупных городах разбирались далеко не все, а вот авторитет религии был непререкаем.

«Решили активность щелочи гасить кислотой? Ну-ну, видали мы уже таких мудрецов».

Начало для короля вышло удачным. Поводом для нападок уже не только на «Халк», но и на умеренную «Парчам» стал 99-й выпуск одноименной газеты этой фракции, целиком посвященный Ленину. Духовенство придралось к фразе «Слава этому великому вождю, великому Ленину!» («Доруд бад бэ ан рахбар-е бозорг, Ленин-е кабир»), считая, что слово «доруд» допустимо использовать только по отношению к Пророку Мухаммеду. И начало требовать закрытия газеты, наказания издателей и членов фракции за «нарушение исламской традиции» и «кощунство».

К началу мая все центральные улицы и площади столицы были постоянно запружены людьми. Власти демонстрантам не только не препятствовали, но еще и поддерживали их, помогали с публикацией листовок, с доставкой пищи – несмотря на совершаемые нападения на женщин и время от времени происходившие погромы лавок. Если у НДПА и были какие-то планы, то они оказались полностью сорваны.

А потом, как это часто бывает, «ситуация вышла из-под контроля». Гневные выпады и брань в адрес местных коммунистов плавно перешли на СССР, потом – на всех иностранцев с их порядками, а потом пришел черед и нынешнего короля. Ведь он же сам позволил этим кафирам тут жить и работать, и смущать умы правоверных своим образом жизни.

Когда стало ясно, что джинн разбушевался до такой степени, что готов напасть и на того, кто его выпустил – в Тадж-Беке спохватились, но было поздно. По своей воле джинн в бутылку лезть отказывался категорически. Чтобы разогнать толпу и вывезти из города ее лидеров пришлось использовать армию – в которой, по иронии судьбы, коммунистом был каждый второй. Но изгнанные из Кабула духовники, многие из которых к тому же специально приехали из Пакистана и Саудовской Аравии, так легко сдаваться не собирались.

Гул снаружи нарастал. Но лишь еще какое-то время спустя Петр понял, что это топот множества ног и крики.

- Что это?

Побелевшая Шарбат выбежала на балкон, пытаясь что-то разглядеть за густой, хоть и пожухшей от нехватки воды зеленью большого сада, которым была окружена «Спингар». Впрочем, долго всматриваться не пришлось – судя по грохоту, рухнула решетка ворот и вскоре на главной аллее показались бегущие к зданию гостиницы люди с камнями и палками в руках.

- О Аллах, мы опоздали. Бежим немедля!

- Но остальные?!

- Будем надеяться, что им повезет.

«А мою судьбу ты, стало быть, фортуне не доверяешь?»

- И про вещи теперь забудь!

Снизу раздался звон битого стекла, треск мебели, разрываемой бумаги и ткани, ругань на десятки голосов, звучащая для Петра так же причудливо, какими ему казались пестрые местные одежды.

«Какие уж тут вещи… Хорошо, что деньги и документы уже в кармане».

- Из бокового окна – там лестница, в сад и через ограду, - с той мучительной для «нормальной» жизни деловитостью, которая прорезалась в годы войн и потрясений и у Ивана, бросила Шарбат.

Когда они выбежали в коридор, с первого этажа донесся настолько пронзительный крик боли, что и не разберешь мужчине или женщине он принадлежал. Брагинский замер, но Афганистан резким рывком дернула его за собой к окну. У подножья лестницы полыхала красным маковая клумба.

Спуск был делом нескольких секунд – и про себя Петр еще раз удивился той ловкости, с которой двигалась Шарбат, даже в длинном платье, снова убедившись, каким обманчивым был ее «официальный» образ.

Убрались они вовремя – сад быстро наполнялся людьми, и вскоре укрыться от них за кустами и вазонами уже стало бы невозможно.

Перед тем, как вслед за Шарбат исчезнуть в проулке, Петр еще раз бросил взгляд на столь внезапно оставленный «Спингар». Над крышей гостиницы теперь поднимался густой темно-сизый дым.

Такой же дым клубился еще над некоторыми домами.

Кажется, разговор с отцом будет еще серьезнее, чем ему казалось раньше.



***




Афганцы – очень гостеприимный народ. Гость в их глазах – особа почти священная.

Как бы дико не казалось это утверждение после разгромленной гостиницы и криков с требованием всем чужакам убираться из страны прочь. Но разгоряченная и науськанная толпа – такова везде.

Те же французы во время своей Революции «прославились» массой подобных вещей. Чего столько стоит зверское убийство принцессы де Ламбаль, подруги королевы Марии-Антуанетты. Толпа буквально растерзала молодую красивую женщину на куски, а потом тащила лоскутья плоти и ее насаженную на пику голову по всему Парижу. Некоторые даже обматывались ее кишечником и рвали зубами прочие внутренности.

Налет цивилизации на человеке поразительно тонок повсюду. Скажи человеку, что он «право имеет» вести себя, как дикий зверь, и он весь мир утопит в крови.

И все же между мглой, стоявшей над Францией или над Россией в годы ее Гражданской войны, и едким дымом, окутавшим Джелалабад, была одна, но существенная разница. Для первых это был пресловутый путь через тернии к звездам.

Тут же был лишь религиозный фанатизм, чуждый прогрессу и всему благородному, что может создать человеческая культура. Это было самоуничитожительное безумие, как у тех злосчастных староверов, что даже в конце XIX века предпочитали быть заживо погребенными, чем участвовать в банальной переписи населения.

По крайней мере, так считал Петр – «колыбель Революции» и город, основанный человеком, который тоже думал, что ради просвещения и прогресса хороши все средства.

«И сам Россия так считал. Наверное… Но Союз-то считает точно».

На самом деле, Иван – незадолго до начала Первой Мировой войны - как-то обмолвился сыну о вечной двойственности, к которой он, видимо, приговорен и из-за которой нет такого уголка земли и нет такого времени – разве что исчезающий миг между прошлым и будущим – где он был бы полностью счастлив. Часть его души стремилась к тому же идеалу, какого желали его сестры и большинство народов вообще – к тихой жизни, достатку, мерному течению времени, из-за которого каждый последующий день похож на предыдущий. К пресловутому «садочку коло хаты», монастырской тиши или безмятежному покою укрытого от всего мира града Китежа.

Но столь же ясно Иван понимал, что долго в этом безвременье он не протянет. Удавится от тоски на ближайшей осине. Потому что жизнь без цели, без стремления к горизонту, а потом и к звездам, без постоянной проверки на зуб окружающего мира – для него была пыткой.

Но и долго без отдыха против течения плыть не сможешь – не хватит сил.

Да, он сказал об этом Петру прямо, но тот, как это водится у еще не успевших толком повзрослеть детей – об этом забыл. А потому «забудет» сказать Союзу и о своей встрече с Даудом, Тараки и Амином.



***




Дом был совершенно заурядным. Даже странно и интересно, как Афганистан познакомилась и сблизилась с его обитателями. Но у каждого из них есть свои тайны.

Хозяйские сыновья с любопытством таращились на высокого, темноволосого, но все же слишком светлого для «своего», незнакомца, которого привела в их дом Шарбат. Но Ленинград эти взгляды и не смущали, и не тревожили.

Они не будут болтать на улице о странном госте. Особенно сейчас.

Сейчас эти мальчишки – его глаза. И глаза Шарбат, которая перед тем, как скрыться на женской половине, покосилась на него уже откровенно обиженно. Словно знала, что он собирается сказать отцу.

Погромы и поджоги продолжались. Были разбиты книжные магазины, витрина советско-афганской дружбы, кинотеатр, женский лицей…

Самое странное, что во всех этих расправах было огромное число раненных, но до сих пор никто не погиб. Будущие стороны чудовищной гражданской войны словно репетировали свои роли – играли вдохновенно, но помнили, что пока все это – не всерьез.

- Сейчас они идут к тюрьме, - выдохнул вернувшийся с очередной «разведки» пострел, - Кричат, что хотят освободить заключенных. Полиция их остановить не сможет – они просто сносят все заграждения.

«Это нормально», - философски заключил про себя Петр, вяло пережевывая какое-то местное блюдо из пестрой смеси овощей.

- .. а потом они хотят пойти в долину и сжечь государственные фермы. Ну, те большие сады.

«А вот это уже ни черта не нормально!»

Перед глазами потемнело от ярости. Ленинград помнил, каким адским трудом было создание ирригационной системы и этих садов – сколько людей, в первую очередь же самих афганцев, над этим работало. И для чего? Чтобы кучка пьяных от лозунгов имбецилов за час пустила все это по ветру? Ведь сами же потом останутся с пустым брюхом. Это имамы не обеднеют.

- А они не думали, что тогда они будут есть? – выдавил он из себя не без труда.

Малец задумчиво почесал в затылке, смотря в пол:

- Муллы говорят, что если человек берет пищу от неверного, то может и сам стать таким. Говорят, что всеми этими чудесами и подарками вы хотите купить наши души и сделать своими рабами, - он поднял глаза на Петра и взгляд мальчишки вдруг показался тому неожиданно взрослым. И это странно и даже страшно выглядело на обветренном детском лице с облупленным носом.

Хотелось возразить.

Вот только таких слов, чтобы его собеседник его понял, Ленинград найти не смог. Есть барьеры куда выше и прочнее языковых.



***




Вечером город наполнился хорошо знакомым стрекотом и лязгом. В Джелалабад входила армия.

То есть в глазах Петра – сюда буквально возвращалась цивилизация. Он вышел к воротам - мимо как раз неторопливо проползала танковая колонна. Она, конечно, и в подметки не годилась советским, но сейчас он был рад даже ей.

Внезапно его окликнули. К немалому удивлению это оказался один из танкистов, от избытка чувств высунувшийся из люка чуть ли не целиком. Брагинскому его лицо тоже показалось смутно знакомым. Видимо, тот был из числа тех, кто чуть больше месяца назад устроил «городу великого Ленина» такой восторженный прием в доме Дауда.

А теперь, еще раз отдав ему на прощание честь, ехал распугивать или расстреливать свой собственный народ.

Всё запутывалось. Окончательно и бесповоротно.



Примечания:

Разгромленная в тот день гостиница «Спингар» была восстановлена и благополучно работает до сих пор.
uploads.ru/MnDUi.jpg

Лучше бы ты взял любую понравившуюся вещь.

По афганскому обычаю любую вещь, которую похвалит гость, следует отдать ему. Учитывая, что наши и европейские правила хорошего тона, как раз предполагают комплименты в адрес дома и хозяев – это часто приводило (и приводит) к курьезным случаям.


Я не думаю, что его обрадует твоя голова отдельно от тела, даже вся обложенная «Шахами».


Имеется в виду алмаз «Шах» — когда-то одна из величайших ценностей персидских (иранских) шахов, в настоящее время хранящаяся в Алмазном фонде России в Москве и входящая в его список Семи исторических камней. «Шах» был передан в числе прочих даров императору Николаю I правителем Персии Фетх Али-шахом после того, как в январе 1829 года в Тегеране исламскими фанатиками было перебито русское посольство во главе с А. С. Грибоедовым.







Соединенные Штаты Америки,
Нью-Йорк,
19 июля 1973 года




Площадь Объединенных наций, тянущаяся вдоль пролива Ист-Ривер, не пустовала никогда. В группе зданий, составляющих Штаб-квартиру ООН, уже почти 22 года постоянно работали свыше двадцати тысяч человек со всех уголков света, а в дни заседаний и конференций сюда прибывали еще и многочисленные гости.

Поэтому группе в пару сотен человек «затеряться» здесь ничего не стоило. К тому же сюда приезжали отнюдь не все воплощения – одни сами не испытывали желания появляться здесь или в иных Штаб-квартирах ООН, других здесь не ждали.

Подобно Лиге наций ООН вообще была занятной организацией, прекрасно иллюстрирующей слова Оруэлла «все животные равны, но некоторые – равнее».

Лозунги ее были сплошь о равенстве и братстве, миролюбии и просвещении, но де-факто же эта организация служила переговорной площадкой для сверхдержав и объявления миру их решений. Остальные страны, даже члены Совета Безопасности – когда дело касалось действительно важных решений – часто играли роль статистов и группы поддержки «своей» сверхдержавы. Эти «неписаные» правила не устраивали многих, но другой планеты не было ни у кого.

Вот и сейчас, стоило заседанию прерваться, как вокруг Брагинского и Джонса закружили их родственники и союзники. Но как бы они их не обхаживали и какие бы вопросы не поднимали, взгляд и ярко-голубых, и лилово-сиренево-фиолетовых глаз постоянно обращался к противоположному концу длинного конференц-стола.

- Какая гармония! Сколько красивых и правильных слов! Сколько клятв в вечной дружбе! А ведь стоит любому из них оступиться – все будут мигом забыты.

Если бы Артур, вышедший в коридор и рассматривающий простиравшиеся за окном воды Ист-Ривер, произнес эти слова не так громко, то можно было бы подумать, что он рассуждает сам с собой. Но уже готовая войти в зал заседаний Шарбат отлично знала об этой манере Керкленда начинать разговор. И заговорил он именно с ней – больше никого в коридоре не было: другие страны предпочли переждать перерыв в обществе своих «звезд».

Симпатии к Керкленду за эти годы у Шарбат не прибавилось, но входить в зал, где, наверняка, только что говорили о ней, и встретить недовольный или – что хуже - равнодушный взгляд Брагинского было страшно, а потому девушка в какой-то мере даже обрадовалась неожиданной отсрочке.

- У тебя есть глаза на спине или это было замечание о жизни каких-то обитателей канала?

Англия криво усмехнулся своему прозрачному отражению.

- Хоть в последние годы я и изрядно сдал в плане влияния, но на зрение еще пожаловаться не могу. В отличие от твоего короля. Или вернее – бывшего короля. Что поделать – слепота она такая… уезжаешь лечить ее за границу, а в итоге возвращаться становиться некуда.

- Пусть лечится, - совсем тихо произнесла Шарбат, - У него теперь для этого вся жизнь.
Вы обсуждали… все это? Я, как видишь, опоздала.

- Нет, твое превращение в республику и возможные изменения в регионе – тема второй части. Так что к перемыванию твоих костей ты как раз вовремя.

Шарбат бросила взгляд в распахнутую дверь и, нервно сглотнув, затеребила конец широкого пояса.

- Это твои люди посоветовали генералу Вали срочно вернуться и начать расследование возможного заговора?

- Да. Правда, это уже было бессмысленно. Времени ему хватило лишь на то, чтобы вспугнуть заговорщиков и заставить их действовать быстрее.

«Верно. Быстрее».

Все и впрямь произошло так быстро, что Афганистан до сих пор не могла до конца осознать, что из королевства стала республикой.

Конечно, два последних года – с их страшными, неожиданно длинными и снежными зимами, которые сменялись раскаленным летом и засухой – были крайне тяжелыми. Многие ее люди выжили лишь благодаря помощи Советского Союза – отчего «шурави» стали пользоваться в ее землях еще большим почтением и, одновременно – большей же ненавистью и презрением.

Поэтому само свержение Захир-шаха ее не удивило, но вот полная ликвидация монархии… Люди на улицах, конечно, ликовали, но люди порой радуются совершенно странным вещам.

- Зачем?

- Если я скажу, что я несколько…, - Керкленд коротко и зло рассмеялся, - Сентиментален - ведь мне так много сил когда-то потребовалось на то, чтобы тебя завоевать - ты мне не поверишь, верно? Поэтому давай сойдемся на том, что мне было бы куда… удобнее, если бы в твоих землях все было по-прежнему, без всяких потрясений.

- С чего ты решил…

- Они будут, моя дорогая. Я, в отличие от идиота с того берега Ла-Манша, молокососа Альфреда и окончательно сбрендившего России, поклонником революций и республик не являюсь. В свое время нахлебался – хватит! Вместо управления и развития – сплошные разрывы и «обнуления» в экономике, политике, законодательстве, культуре. Преемственности власти нет – лишь борьба за нее, стратегии – тоже. Потому что каждый считает, что править достоин именно он, а достижения соперника не стоят ничего, и от них нужно избавиться – какие бы силы и средства страны на них были потрачены, - поняв, что несколько увлекся, Артур сбавил тон, и гораздо тише произнес, - Хотя, конечно, я ценю это средство, если кого-то нужно спихнуть вниз или взбаламутить воду – для лучшей рыбной ловли.

В зале кто-то задорно взвизгнул, послышался смех. Впрочем, тут веселились и кричали почти всегда. Хоть даже за «мирное» время, отсчитываемое после окончания Второй мировой войны и создания ООН, не было ни дня, когда где-то на планете не проливалась кровь. Но, быть может, именно по этой причине нации научились относиться к этому по-философски. Страдания любого из собратьев, казавшиеся его собственным людям трагедией, от которой должен содрогнуться весь мир - часто вызывали у этого самого мира лишь размышления о том, как воспользоваться происходящим с максимальной выгодой для себя.

К тому же – по сравнению с людьми - личности воплощений всегда отличались меньшей индивидуальностью. В их психике куда сильнее было влияние коллективного бессознательного - которое по своей природе недалеко ушло от инстинктов, и было не слишком склонно к рациональному и высокодуховному поведению.

- Глупости все это, - слишком уверенным голосом ответила Шарбат, - Будь все так плохо, разве революции были бы так привлекательны и распространены? И разве Великий Октябрь превратил бы отсталую Российскую империю в сверхдержаву? От тебя же остался лишь призрак.

Артур, наконец, соизволил обернуться. Заложил руки за спину, нарочито внимательно осмотрел бывшую подчиненную с головы до ног.

- Если бы я не знал цветов твоего флага, то решил бы, что ты ради Брагинского так разоделась. На мой взгляд, сочетание зеленого с красным – рискованно и граничит с вульгарностью. Но твоя швея, надо отдать ей должное, сделала почти невозможное. Надеюсь, республикой ты стала не ради того, чтобы произвести на него впечатление?

- Не увиливай. Ты не просто так заговорил со мной. Ты никогда и ни с кем так не говоришь. Чего тебе надо?

- Боюсь, это будет слишком сложно для твоего ума, - опять окатил ее своим фирменным презрительным взглядом Керкленд, - А от себя могу лишь посоветовать – выброси Брагинского из головы. Целее будешь.

Сначала Шарбат хотелось «достойно» высказаться на его слова, но от последней фразы она покраснела, а потом побелела, как полотно.

- Да, «это» заметно. Вот только того, в кого ты влюбилась, на самом деле не существует.

После такого заявления девушка, понятное дело, воззрилась на Артура, как на сумасшедшего, поэтому он поспешил продолжить:

- Если ты спросишь «Кто тогда сидит там, в зале?», я отвечу – «Россия». Все та же Российская империя, с которым ты познакомилась почти сто лет назад. А Союз… это лишь его сон. Мечта о совершенном себе и совершенном мире. Мечта в чем-то, конечно, весьма привлекательная, но от этого не менее призрачная. Брагинский сейчас, как лунатик. Живет в нашем мире, но его мечты и представления о нем – этому миру и его же собственному благу совершенно перпендикулярны. У него практически в кармане возможность создания и контроля сухопутной торгово-транспортной системы между Евразией и Африкой – «золотой мечты» любой континентальной державы – к тому же способной уменьшить влияние Альфреда в этом полушарии до нуля, но он даже не осознает толком, чем владеет и как это использовать для своей пользы! Брагинский и советская власть просто не мыслят этими категориями. Так что … лунатик, человек, упавший с луны. Который думает одно, говорит другое, а делает третье.

Неизвестно, чего хотел добиться всеми этими громкими словами Артур, но у Шарбат в памяти всплыл день, когда они с Союзом шли среди апельсиновых деревьев и пышных полей цветущей Джелалабадской долины, и свежий ветер трепал его выбеленные солнцем волосы и ее выбившиеся из-под платка черные пряди.

Иван тогда улыбался – так похоже, и непохоже на Империю – и много говорил. Говорил обо всем на свете, но особенно – о своих планах и да, конечно, мечтах. Они, впрочем, не слишком отличались друг от друга – Союз привык достигать поставленных целей, а не просто витать в облаках.

Но теперь эта черта не казалась ей возмутительной, как при первой их встрече, когда у Союза из всех заслуг было только появление на карте мира. Молодой сильный мужчина, который знает, чего хочет и всегда добивается своего – найдет путь к сердцу женщины любой культуры.

Помнила она и ощущение от прикосновения его ладони - сухой, теплой и шершавой от мозолей - когда на их пути растянулся неширокий ручей, и чтобы его перейти, ей пришлось опереться о его руку.

«Лунатик? Не существует? Бред».

Жаль только, что, по словам Ленинграда – теперь Шарбат точно понимала, что они были сказаны неслучайно – «отец и раньше не был особо склонен к любовным приключениям, а сейчас, похоже, и вовсе знает только одну форму любви – народа к партии и партии к народу».

- Даже если так, чего мне бояться?

- Того, что лапшу он тебе на уши развесит, как Союз, а обойдется с тобой, как тот, кем всегда являлся. География – это наш приговор. Какие бы формы правления и идеологии не изобретали наши дети. К тому же сны… они кончаются. А ты ему не пара. Кажется, в твоей культуре особенно хорошо понимают, что это такое.

Шарбат тут же выпрямилась, но прежде чем успела спросить «А кто же тогда пара?» - над их головами прозвучала гулкая сирена, возвестившая об окончании перерыва, а сразу за ней раздался голос Германии, призывающего всех занять свои места.

И вопрос так и остался незаданным – Афганистан разом вспомнила обо всех своих сомнениях, с которыми ехала на эту встречу.

СССР - да и вообще никто из присутствующих – ничего не знал о готовящемся перевороте. Как-то его тут восприняли? Что если переворот сочтут незаконным, захотят устроить ей блокаду, или, поддержав свергнутого короля, развязать войну? Пока что законность новой власти признали только две страны в мире – Индия и Болгария.

Не рассердится ли Брагинский на подобное самоуправство? Впрочем, первыми на кого, скорее всего, обрушится его гнев – будут его же военные советники и дипломаты, которые при всей своей многочисленности умудрились «проспать» такое событие. Или же это сказалось поверхностное отношение к делам в Афганистане со стороны самого Кремля? Хотя едва ли Болгария решился бы сделать подобное заявление сам…

Голос Артура донесся словно издалека:

- Боишься? Меня не боялась, а тут… Впрочем, может еще все и обойдется. Они сейчас благодушно настроены. Разрядка и все такое.

Стараясь не смотреть ни на кого из присутствующих – благо, старые привычки отмирают медленно – Шарбат прошла на свое место.

Как и флаги у здания Секретариата ООН, места стран вокруг стола были расположены по порядку английского алфавита, а потому Шарбат оказалась одинаково далека и от Джонса, и от Ивана. Зато на виду у обоих.

Сухо прокашлявшись, младший Байлшмидт начал отчет о случившемся два дня назад в Кабуле военном перевороте, быстро и почти бескровно осуществленном «красным принцем» Даудом и вступившими с ним в сговор офицерами афганской армии. Пока он говорил, Шарбат осторожно наблюдала из-под полуопущенных ресниц за другими странами.

У большинства из них на лицах, как и следовало ожидать, застыла скука. Многим совершенно искренне не было никакого дела до того, что твориться вне их собственных границ или, на крайний случай - у ближайших соседей. Поэтому-то – помимо прочих причин – многие народы легко поддерживали любое заявление своих сующих нос повсюду «покровителей» - за банальным отсутствием собственного мнения.

Соседи же Шарбат, ее родственники и единоверцы, конечно, столь равнодушны не были.

Китаю и Индии явно хотелось, чтобы жизнь в Афганистане как можно скорее вернулась к норме. Какие-то особо радикальные реформы и неизбежные из-за них потрясения были не в их интересах. Непримиримые Саудовская Аравия и Иран окатили Шарбат совершенно одинаковыми уничижительными взглядами – все знали, что Дауд был сторонником реформ, неизбежно ведущих к умалению влияния религии и традиционного уклада жизни. А Пакистан – этот странный мальчишка, возникший неизвестно откуда – умудрялся выглядеть одновременно и испуганным, и воинственным.

Потому что Дауд был столь же известен своим пуштунским национализмом и исступленной ненавистью к проложенной британцами «линии Дюранда», из-за которой земли пуштунских племен оказались рассечены надвое. А в истории, и без того начавшего свою жизнь в крови Пакистана, уже были три войны с Индией - и последняя из них, отгремевшая всего два года назад, уже оставила его без восточных земель, на которых сейчас рос маленький Бангладеш. Война еще и с Афганистаном могла Пакистан просто добить.

По лицу Джонса прочитать было ничего нельзя – ведь не принимать же дежурную улыбку в 32 зуба и всегда бодро поблескивающие глаза за истинное выражение чувств? Американец был очень молод и любил сыграть в простака, но это вовсе не значило, что он был им на самом деле. Его старший брат и наставник сейчас выглядел и вел себя куда открытее и искреннее.

На Ивана смотреть она боялась.

- Так каково же ваше собственное мнение о произошедшем, фройляйн Гула? Фройляйн?

Опомнившись от раздумий, Шарбат честно ответила:

- Я не знаю, что сказать. Для меня все произошедшее стало неожиданностью. Единственное, что могу сказать точно – мой народ радуется изгнанию Захир-шаха. И опереться бывшему королю не на кого. Но я опасаюсь, что он все же попытается вернуть власть, - она вопросительно взглянула на братьев-итальянцев, один из которых привычно спал, а второй только скривил в ответ нервную гримасу.

Неожиданно ей на плечи легли крупные тяжелые руки, на одной из которых блестел знакомый черно-серебряный браслет.

Сидевшая неподалеку Белоруссия - светловолосая девушка, очень похожая на Ивана – метнула в Шарбат такой взгляд, что если бы им можно было испепелить, то от воплощения Афганистана остался бы только разлетевшийся по залу пепел. Веселый синий взгляд за стеклышками очков, почему-то называемых их владельцем «Техасом» - тоже на миг стал слишком пристальным для доброжелательного.

- Бывший, - выделил это слово Брагинский, – король часто бывал в Москве, отдыхал на дачах в Подмосковье, охотился с товарищами Хрущевым и Брежневым в Завидово… Одним словом, мне доводилось его видеть неоднократно, и на меня он произвел впечатление человека образованного и благоразумного, хоть его воззрения были ограничены его положением. Полагаю, вполне возможно уговорить его принять выбор народа Афганистана. Правда, моих людей он может счесть пристрастными, поэтому лучше было бы сделать это кому-то из западных наших товарищей. В знак потепления наших отношений я надеюсь, что в этой просьбе мне – вернее, нам – не откажут.

У Артура дернулись вверх уголки рта.

- Я же со своей стороны хочу поздравить – и все, думаю, меня в этом поддержат – «афганский народ» с этим… выдающимся достижением. Я глубоко убежден, что оно станет залогом будущего развития и процветания Афганистана.



Примечания:



В ночь с 16 на 17 июля 1973 года ряд офицеров афганской армии (среди которых были как коммунисты, так и националисты) под руководством двоюродного брата короля – Мухаммеда Дауда – совершили вооруженный переворот, по итогам которого монархия была ликвидирована, а Афганистан - провозглашен республикой. Сам Захир-шах в это время находился в зарубежной поездке (сначала в Англии, потом в Италии), где проходил курс лечения. Толчком к перевороту стал тяжелейший кризис монархического правительства, подстегнутый засухой и голодом 1971-72 годов.

Заговор вызревал довольно долгое время, но его реализация постоянно откладывалась. Весной 1973 года из одной военных частей даже были выведены и направлены на Кабул танки, но тогда заговорщики предпочти отступить, а расследование инцидента оказалось поверхностным. По сути, полноценное расследование было начато только 5 июля генералом Абдулом Вали, который сначала сопровождал короля в его зарубежной поездке, но по совету англичан спешно вернулся в Афганистан. Однако же, арестовать основных заговорщиков он уже не успел.

Переворот оказался почти бескровным (достоверно известно только о 8-ми погибших), открытые сторонники короля были высланы из страны, а сам он – предположительно по совету западных стран – чтобы не начинать гражданскую войну, отрекся от престола. В эмиграции Захир-шах и его семья провели почти 30 лет. Вернуться в страну на положении обычных граждан им разрешили только в 2002 году.

Но на самом деле «республикой» Афганистан стал только на словах. Де-факто же этот период истории страны часто называют «диктатурой Дауда», так как тот распустил парламент, полностью сосредоточил в своих руках всю полноту власти (чего не было даже при короле) и начал репрессии против вызванных такими переменами несогласных и с «левого», и с «правого» крыла. Все это привело к еще большей радикализации этих направлений, их непримиримой борьбе, как между собой, так и с Даудом, а в итоге – к Саурской революции и гражданской войне.

Флаг Афганистана
– триколор с поперечными (в некоторые исторические периоды – продольными) черно-красно-зелеными полосами.








Республика Афганистан,
Панджшерское ущелье,
1975 год



В ответ на беспорядочную стрельбу рявкнуло жерло орудия – и народ бросился с площади врассыпную.

Вслед испуганной толпе грянул еще один выстрел. За ним – еще и еще. Желание создать «живой заслон» всегда имеет один изъян – в самый ответственный момент он может начать разбегаться.

Пестрый людской поток забурлил по соседним узким улочкам, сметая все на своем пути и калеча самого себя. Там и тут слышались крики и стоны задавленных.

Жандармерия не дремала и, почти не глядя, хватала вырвавшихся из «лабиринта», раненых и одуревших от давки людей. Большинство из них потом, конечно, отпустят, зная, что многих – особенно женщин – привели сюда поневоле, а вот зачинщикам придется несладко.

Ни эмиры, ни короли Афганистана никогда не отличались большой покладистостью по отношению к бунтовщикам, но «пришедший к власти бескровно» (и весьма гордящийся этим обстоятельством) Дауд за эти два года по числу репрессированных и тайно убитых уже обставил всех правителей страны. Причем от него равно доставалось и прогрессистам, и – как сегодня – традиционалистам, осмелившимся на первое вооруженное выступление.

Одна из бежавших с площади групп бросилась в начинавшиеся на самой окраине Базарака кукурузные поля, надеясь укрыться среди высоких зарослей. Но уйти от погони повезло лишь одному беглецу – хоть жандармы и прошли всего на расстоянии пары ладоней.

Молодой человек зарылся лицом во влажную еще землю и боялся вздохнуть, каждую секунду ожидая удара по затылку или окрика. Гул крови в голове и стук собственного сердца оглушили, а потому он не сразу расслышал, что его и впрямь зовут.

Только вот голос был женский.

- Они ушли. Вставай уже, великий храбрец.

Мужчина сплюнул налипшую к губам траву и кусочки земли. Спорить с бабой и заниматься ее воспитанием сейчас не хотелось. Пусть у ее родных голова болит.

- Зато удачливый, - ответил он и взглянул на незнакомку. И, наверное, хозяйку этого поля, так как одежда ее и весь вид говорили о том, что ей не довелось сейчас бежать по узким улицам, среди перепуганной толпы, - По нынешним временам и это немало.

«Нет, для крестьянки слишком хорошо одета».

Женщина усмехнулась и на миг взглянула на него прямо – ярко-зеленые глаза блеснули, как изумруды, которые в ущелье Пяти львов добывали с незапамятных времен.

- «Масуд», значит.

- Как скажешь… - пробормотал юноша, уже пристальнее рассматривая незнакомку и пытаясь понять, что его так… смущает в ее внешности.

Хотя как раз с внешностью у нее все было прекрасно – на мгновение «Масуд» даже позавидовал тому, кто носит на левой ладони такую же нарядную повязку и алое пятно хны. Интересно, как скоро эта востроязая пери наденет алое и чистое, как пламя, подвенечное платье?

Но только почему ему кажется, что он ее уже где-то видел – вот только совсем не помнит где? Едва ли такое лицо и глаза он смог бы забыть.

Девушка бросила взгляд в сторону гудящего, как растревоженный улей, города и устало вздохнула:

- Уходи. Удача оттого так и ценится, что редка. Тебе есть куда идти?

К огромной неожиданности для самого себя, «Масуд» ответил чистую правду – хоть это в его положении было и нелепо, и опасно:

- Есть. В этом ущелье у меня много хороших знакомых. Но задерживаться я тут не стану. Уйду в Пакистан, к Раббани. Нужно… нужно собраться с силами. Мы еще вернемся, - с внезапно всколыхнувшейся злобой и досадой закончил он.

Вместо ответа, знакомая незнакомка лишь как-то странно улыбнулась и выразительно взглянула на его изодранный в лоскутья и заляпанный собственной кровью правый рукав. Юноша зашипел, как разозленная кошка:

- Мы еще вернемся. Аллах велик и мудр, и он знает, что мы хотим спасти душу нашего народа, которую и последний король, и нынешний хозяин Кабула хотят ввергнуть в ад. Творец даст нам сил, и люди этого края пойдут за нами.

- Как за Бачаи Сакао? Но он правил недолго. И жил – тоже. Не слишком ли дорогая цена…

Масуд раздраженно переломил в руке тугой кукурузный стебель. Женщины все трусливы – впрочем, такими уж созданы. Зачем он вообще это ей говорит?

- За то, что не дал слабовольному королю и его распутной жене развратить наш народ? Нет. Так и мы не позволим этого самозванцу Дауду и его прикормленным коммунистическим шавкам.

- Ну, теперь за такие слова могут одинаково побить и Дауд, и коммунисты, - Усмехнулась она и внезапно заговорила совсем о другом, - Ты ведь, как и Бачаи – таджик?

Неожиданный вопрос сбил с толка и даже отчасти разозлил:

- Да. Как и Раббани. Только при чем тут это? Я – афганец не хуже любого дуррани.

- Ну, на Шер-хана или Ахмад-шаха, ты допустим мало похож, - отметила девушка, окатив еще совершенно неуместным взглядом с головы до ног – отчего Масуд даже на время остолбенел.

- А ты как будто их видела! И, между прочим, зовут меня именно Ахмад-шах.

- Шер-хана, «льва-победителя», я и, правда, почти не помню. Лишь смутный образ, как во сне, - задумчиво, но совершенно серьезно протянула незнакомка, словно не замечая, что у собеседника глаза начинают лезть на лоб от такого разговора и ее поведения, - А ты, видимо, и впрямь не случайно такой везучий. Говорят, мы заранее чувствуем тех, кто окажет влияние на нашу судьбу. Какой бы сомнительный поворот они не сулили.

- Я-я рад… Но не думаю, что это понравится твоему отцу и ему… - ткнул он в сторону повязки невесты, и выступавших из-под нее окрашенных хной, будто кровью, пальцев.

Проследив этот взгляд, она как-то печально коснулась витых золоченых нитей.

- Я не знаю, что ему понравится. В этом и беда.

«Кто из нас сейчас больший безумец? Она или я, все это слушающий? Кажется, по голове меня не били».

Но отчего-то, прямо назвав все происходящее сумасшествием, Ахмад «Масуд» повеселел и даже начал находить в этом разговоре своеобразную прелесть. К тому же он помогал отвлечься от безрадостных мыслей и о сегодняшнем поражении, и о том, насколько слабо все вообще было спланировано. Странно только, что никто из старших так не думал еще несколько часов назад.

- Впрочем, здесь говорить не о чем. Лучше ответь – среди твоих родичей или среди родичей твоих знакомых, наверняка, есть те, кто живет к северу от Амударьи… и неужели жизнь там так плоха или безнравственна?

Масуд фыркнул:

- В том-то и дело, что знакомых таких у меня в изобилии. И сам я не раз бывал на том берегу. Да, жизнь там сытнее, но… да простит меня Пророк, я и сам не знаю, почему это тебе говорю… в том краю нет силы. И поэтому время шурави сочтено.

Кажется, эти слова ее задели:

- Это народ и страна сделали невозможное…

- Да, хоть это и странно. Но теперь из тамошнего люда ушла и доблесть, и сила, и мечты о великом. Каждый там думает только о еде и вещах. Таких людей легко обмануть, купить, испугать. В них нет огня. Видимо, именно так Аллах отбирает у неверных, да еще оскорбивших его полным безверием, волю к жизни. Точнее, они сами ее лишаются. Прости, - усмехнулся он, - если разбил твои мечты. Но по эту сторону реки я не желал бы видеть ни шурави, ни их врагов. А вот проклятый Дауд, видимо, решил наводнить ими всю страну, а «левые» же и вовсе грезят о шестнадцатой республике!

- Глупости все эти слухи, - с таким же раздражением в голосе ответила девушка. - Поверь, никто из них не хочет делиться властью. Даже с КПСС. Даже если та пообещает завоевать Пакистан, чего делать не хочет.

Масуд прищурил темные глаза и огладил небольшую бородку.

- Ты опять говоришь так, будто лично с ними знакома.

- Я знакома. И с Даудом, и с Тараки, и с Амином, и с Кармалем, и с твоим наставником Раббани… Теперь и с тобой довелось увидеться. Но меня смущают твои слова.

- Ну, раз уж ты Ахмад-шаха Дуррани своими глазами видела – чему тут удивляться, - не выдержал и рассмеялся Масуд. – Какая же выдумщица! Читать да еще так много – женщине не к добру. Теперь я убедился в этом сам. Как тебя хотя бы зовут, сестрица? - Коснулся он ладонью своей груди и опустил взгляд в запоздалом приветствии.


***




Ночное небо над горами было бездонным, бескрайним.

Иногда казалось, что здесь уже просто нет разницы, где небо, а где – земля. И что достаточно сделать лишь шаг, чтобы ощутить под ногами тропу из лунного света.

И ни человеку, ни воплощению было не найти в этих бархатных сумерках лежавшую прямо на темном каменистом склоне и рассматривающую звезды Шарбат. А те горели ярко и близко, словно бесчисленные любопытные глаза.

Одни из них были ярко-белыми и золотыми, как безмятежный свет, из которого Творец создал ангелов, другие вспыхивали цветом алым – чистым бездымным пламенем, стихией джиннов, что летают между землей и небом, незримо живут среди людей и подобно людям же наделены свободной волей.

Похоже, ее неожиданный спутник ей так и не поверил – хоть ему принять существование воплощений земли или народа было куда проще, чем западным ученым или советским атеистам. Скорее всего, Масуд до сих пор считает, что Шарбат – правоверная джинния, решившая подшутить над человеком, как это в обычае у детей пламени.

И кто знает - быть может, сама ее жизнь была такой же шуткой – чего джиннам стоило украсть какое-то человеческое дитя и его заколдовать?

Некоторые воплощения отлично знали историю своего происхождения, а некоторые, как Шарбат, просто в один прекрасный день приходили в себя уже довольно взрослыми и потом всю жизнь пытались извлечь из глубин своей памяти свое же прошлое. Скорее всего, с ними когда-то произошло то же, что и с Россией – когда связи с былыми временами и между людьми распались, но не разорвались до конца.

О своем детстве Шарбат не помнила почти ничего. Лишь в редкие-редкие часы, когда она, как сейчас, уходила прочь от людей и слушала только землю и шепот звезд, ей в полусне виделись рассыпающие алые искры крылья, золотые подвески и бубенцы на множестве лент и дом высоко в горах, в котором жили женщины, владевшие оружием лучше многих мужчин.

Что это были за виденья и что за странные девы, и где был тот дом, где она, похоже, и появилась на свет, и который отчего-то покинула – Шарбат не знала.

А может, и не было ни этих воительниц, ни сада во внутреннем дворике между сияющими крышами, а были лишь сказки Ирана – того, кого она помнила уже по-настоящему. Того, от кого она узнала о таких, как они, и о своей судьбе - и, видимо, поэтому невзлюбила его на всю жизнь.

Потому что и у созданных из земного праха людей, и у огненных духов, чей род осквернил Иблис – всегда оставалась надежда и свободная воля. Хоть каждый человек и вмещает в себя столько же людей, сколько принадлежит к его народу.

«А есть ли надежда и воля у таких, как мы? Человек часто объясняет свои поступки тем, что «так принято» среди его родных, что такова воля его семьи, клана, народа. Но что такое наша воля, как не общее порождение воли наших детей? Вот, к слову, любовь моя к Ивану… что возникло прежде? Полюбила ли я его потому, что он очаровал сердца моих людей, или мои люди очаровались ими, потому что я полюбила его?»

И что бы не породило это чувство – скрытое, но цепкое, как корни пустынного цветка, уходящие за живительной влагой в самую глубь земли - ясно про него можно было сказать только две вещи: оно существовало.

Хоть на осознание его и потребовались долгие годы. И возможно годы уйдут на то, чтобы она смирилась с этим странным выбором своего сердца.

Сколько Шарбат могла себя вспомнить – она всегда пыталась сбежать от влияния и власти других народов: Персии, Индии, Британии - и отчаянно жалела, что Творец создал ее женщиной, чья доля и предназначение - рано или поздно – все равно пойти за своим мужчиной.

Но почему же Аллах послал ей не правоверного, а иноземца, в чьих глазах горят отблески жгучего пламени? Почему толкает ее к связи и союзу осуждаемому и запретному - будь они с Иваном простыми людьми?

И сердце, которое замирало и сладко млело при упоминании дорогого имени, тяжелело и сжималось уже от страха. Творец ли привел северянина на ее путь? Чужого, странного, белого, как мертвые снега Гиндукуша; вчера неверного, сегодня – и вовсе безверного. И которому, судя по всему, был не нужен никто и ничто, кроме его мечты.

К несчастью для Шарбат среди ее детей тех, кто искренне ненавидел и боялся Союза, оказалось не меньше тех, кто его любил и восхищался.

И в эти смутные, бесцветные годы правления Дауда - последние, в которые еще можно было все изменить - все страсти ее народа и ее души обострились до невероятности.

Скрытые под землей корни выбросили, наконец, росток под лучи небесных светил.

И он креп ото дня в день, и тянулся ввысь – к солнцу. Тому самому, что заставило его пробудиться и тому, что могло равно убить его и своим равнодушием, и своим опаляющим жаром.



Примечания:


Ахмад Шах (также известный как Масуд и Панджшерский лев) и Бурхануддин Раббани – этнические таджики, известнейшие и сильнейшие лидеры партии ИОА (Исламское общество Афганистана) и вооруженной исламской оппозиции в Республике и Демократической Республике Афганистан, крупнейшие полевые командиры моджахедов. Также Раббани после свержения коммунистического правительства - президент Афганистана с 1992 по 2001 год (де-факто по 1996 – до взятия Кабула талибами), Масуд в этот же период – министр обороны.

Дуррани (ранее - абдали) — крупное объединение пуштунских племён, получившее современное название по имени происходящего из их числа Ахмад-шаха Дуррани, основателя Дурранийской державы, то есть де-факто современного Афганистана. Среди представителей народа дуррани наибольшее процентное соотношение городских жителей, из него же происходят самые влиятельные роды Афганистана, в том числе королевские. Также они являются наиболее образованным из народов и племён Афганистана. Если провести аналогию с нашей историей – это аналог летописного племени русь или днепровских полян, последние следы которых в составе древнерусской народности теряются уже в 11 веке. Население же Афганистана – как и многих других мусульманских стран - сохранило эту архаичную племенную структуру до наших дней.

По верованиям мусульман джинны делятся на праведных, чтящих Аллаха и живущих в мире с людьми, и нечистых – поддерживающих Иблиса в растлении человеческого рода. Как и люди, джинны обладают душой и свободной волей, имеют свои государства, нуждаются в пище, обзаводятся семьями.


запись создана: 10.05.2015 в 11:34

Вопрос: Спасибо?
1. Да  6  (100%)
2. Нет  0  (0%)
Всего: 6

@темы: "Шурави", APH, Hetalia, NC-17, Америка, Англия, Афганистан, Мое творчество, Россия, Санкт-Петербург, Таджикистан, Франция, гет

URL
Комментарии
2015-05-10 в 14:43 

Лисище
Что за мир? Сколько идиотов вокруг, как весело от них! (с)
Браво. Просто очередной раз просто браво. И спасибо. В который уже раз
И сердце кровью обливается, когда читаешь и в который уже раз понимаешь, как мало что-то меняется в жизни людской под этими небесами. Прошлые события ярко и отчётливо перекликаются с днями текущими - не меняются методы, не меняются "болевые точки", не меняются способы и приёмчики... И всё ради чего? Чтобы имамы не обеднели. И ради этого толпа сходит с ума, свято веруя, что делает себе во благо.

2015-05-10 в 16:52 

123-ok
Лисище

Спасибо! :kiss:

Даже многие события и работы еще XiX-начала ХХ-го века (от социальных романов до "Капитала" и тезисов Ленина) сейчас актуальны настолько, что это пугает. Впечатление такое, что это не Россия и постсоветские страны вдруг начали метаться, пытаясь вычеркнуть 70 лет своей истории, а весь мир забыл про события ХХ-го века. И всякий раз так искренне удивляется однотипным по своей структуре и смыслу событиям.

И всё ради чего? Чтобы имамы не обеднели. И ради этого толпа сходит с ума, свято веруя, что делает себе во благо.

В Афганистане все было еще сложнее (хотя, казалось, он по своей структуре вполне походил на Советскую Азию или Кавказ - но и их, как показало время, толком преобразовать не получилось). Тамошний народ действительно оказался не готов к переходу от традиционного общества к современному - что само по себе всегда сопряжено с потрясениями.

С одной стороны, у коммунистов и реформаторов - как это бывает при революциях - вышел ожидаемый конфликт с духовенством и элитой (у крупных и даже средних землевладельцев начали отнимать земли, национализировали воду, списали все долги крестьян перед ростовщиками).

С другой у обычных людей ДЕЙСТВИТЕЛЬНО происходили натуральные истерики, когда их родных поощряли носить европейскую (к которой для них принадлежала и советская) одежду и вести европейский образ жизни. Детей (особенно, девочек) в школу приводили под вооруженной охраной, потому что родители отдавать их учиться отказывались категорически. А там еще и классы смешанные ввели - что для афганцев выглядело уже последней стадией распущенности и деградации.

Такие вещи народ готов спускать (да и то, как показало изгнание Амануллы - не готов совершенно) - только законному правителю, но не группе революционеров, пришедших к власти на штыках. И уж тем более - не иностранному государству.

Какими бы благими намерениями оно не руководствовалось. Тут нужны годы пропаганды, нацеленной не на элиту или интеллигенцию, а на широкие народные массы, которые искренне считали, что шурави - такие же империалисты, как запад, и пришли их грабить под благородным предлогом устроенной ими же самими Апрельской революции.

А наши еще и при вводе войск убили Амина - тогдашнего руководителя Афганистана, который их же и пригласил, и до последнего мгновения доверял советским войскам больше, чем собственным. Причем, довольно подло убили (хоть и сам покойный не был ангелом) - да еще и с маленькими детьми и 200-тами членами его охраны и гостей. После такого начала доказывать, что ты - белый и пушистый - весьма сложно. Вообще, когда я читала про штурм дворца Амина - мне показалось, что я читаю сценарий какого-то упоротого голливудского боевика.

Сейчас многие афганцы, конечно, уже совершено иначе оценивают те события и войну, но сделанного не разделаешь.

URL
2015-05-10 в 22:32 

Лисище
Что за мир? Сколько идиотов вокруг, как весело от них! (с)
И всякий раз так искренне удивляется однотипным по своей структуре и смыслу событиям.
Хотя, казалось бы - учитывайте прошлые ошибки, учитесь на них. Но... Экономико-социальная обусловленность, что ли, такая тупиковая, что без старых грабель никак?

Тамошний народ действительно оказался не готов к переходу от традиционного общества к современному - что само по себе всегда сопряжено с потрясениями.
С одной стороны, у коммунистов и реформаторов - как это бывает при революциях - вышел ожидаемый конфликт с духовенством и элитой
С другой у обычных людей ДЕЙСТВИТЕЛЬНО происходили натуральные истерики, когда их родных поощряли носить европейскую (к которой для них принадлежала и советская) одежду и вести европейский образ жизни.
Да, мы про это уже упоминали - возможно, на волосок, но существенная разница близких культур, её детальные тонкости, несовпадение менталитетов и - вот он просчёт. Нельзя тут "пятилетку за два года", никак нельзя, пока нет полного проникновения самой идеей, её принятием и непременной абсорбацией, когда почва для посевов подготовлена не просто должным образом, но так, чтобы всходы действительно оказались защищены.
Снова вспоминается прогрессорство - вроде благо, но почему превращается в проклятие?
Возможно, потому что глобальные изменения невозможны без "капля камень точит", да - долго, да - нудно, но с гарантией - камню уже не измениться. Это плотину может разом прорвать и она многое смоет, но её же потом и заделают.
Жаль, что этот фактор не часто учитывают. Присущее людям нетерпение? Всё и сразу и будь что будет? Недальновидно, но... Видимо, с искренней верой в лучшее.
Но ведь не зря же существует пословица про благие намерения.

Такие вещи народ готов спускать (да и то, как показало изгнание Амануллы - не готов совершенно) - только законному правителю, но не группе революционеров, пришедших к власти на штыках.
Тут мне невольно вспомнилось восстание Декабристов. Они к власти, конечно, не пришли, но сама показательность того, что бывает, когда "страшно далеки они от народа"... Свои. Соотечественники. С благими целями.
А здесь - открытая инаковость шурави. Неоправданная в уверенности своей целесообразности.

Сейчас многие афганцы, конечно, уже совершено иначе оценивают те события и войну, но сделанного не разделаешь.
Как всегда - если бы... Трезвые оценки даются много позже, когда действительно есть с чем сравнивать.

2015-07-09 в 10:30 

Лисище
Что за мир? Сколько идиотов вокруг, как весело от них! (с)
Новая глава и снова бесподобно! :yes:
Огромное спасибо, каждый раз читаю сперва взахлёб, а потом ещё раз - медленно и методично.

   

Уголок болтологии

главная