23:24 

Hetalia: "Шурави" (NC-17; Россия/Афганистан, Англия, Россия/Америка - не основной)

123-ok
Автор: 123-OK
Фэндом: Hetalia: Axis Powers
Пэйринг или персонажи: Россия (ака СССР)/Афганистан (ОЖП), Россия/Америка (не основной), Англия, Таджикистан (ОЖП)
Рейтинг: NC-17 (за сцены насилия, не за эротику)
Жанры: Гет, Джен, Слэш (яой), Драма, Философия, Даркфик
Предупреждения: Смерть персонажа, OOC, Насилие, ОЖП

Описание:
Последняя война СССР.
Шурави (букв. "советский") - афганское название советских специалистов и служащих Советской Армии, мобилизованных для войны в Афганистане.

Посвящение:
Vah-vah - автору заявки:
ficbook.net/requests/193803


Публикация на других ресурсах:

Где угодно, но пришлите, пожалуйста, ссылку

Примечания автора:

Образ Брагинского-СССР и его соотношение с РИ - соответствуют таковому в "Звезда белая, звезда красная", т.е. фанфик может читаться, как вбоквел.
ВНИМАНИЕ - работа написана на историческом "обоснуе" и касается не самой светлой и однозначной страницы нашей истории.

Главы 1-4
123-ok.diary.ru/p203086041.htm
Главы 5-7
123-ok.diary.ru/p203533158.htm






Королевство Афганистан,
Джелалабад,
1967 год

Сняв башмачки, Шарбат ступила на размякшую, жухлую траву босыми ногами.

Но трава эта пожелтела не оттого, что задохнулась от зноя.

Наступило время сбора урожая.

Впервые за половину тысячелетия – а кое-где и просто впервые – эта земля принесла плоды.

Вокруг, насколько хватало глаз, тянулись апельсиновые рощи, где-то за горизонтом сменяясь мандариновыми и оливковыми. А ближе к горам, чьи склоны тоже окутало зеленым, лежали рисовые поля. Созревшие апельсины, чем-то напоминая праздничные фонарики, и впрямь будто светились в упругой, темно-зеленой листве.

Шурави, которые помогли вернуть сюда жизнь и чей поселок Самархейль находился в получасе ходьбы, говорили, что от этого урожая еще не стоит ожидать слишком многого, но Шарбат все равно хотелось петь и танцевать - прямо здесь в тени пышной победоносной зелени.

Все же зеленый цвет не зря называют «цветом ислама».

Это любимый цвет Пророка (да благословит его Аллах и приветствует), это цвет, прославленный в Коране, это дитя солнечного желтого и дарующего жизнь синего. В нем - прохлада оазиса после долгого пути по выжженным землям, в нем - блаженство райского сада, в нем - чистота одежд праведников и добрых жен у Престола Аллаха.

Только тот, кто всю жизнь провел в пустыне или в иссушенных солнцем горах, может по-настоящему оценить его красоту.

И только тот, кто знает, как легко цвет жизни исчезает с земли и как трудно его возродить, может понять, что за последние несколько лет в Джелалабадской долине было сотворено настоящее чудо.



***



Есть страны богатые и бедные, есть сытые и голодные, есть великие и малые. И есть – невезучие. Едва ли это слово передаст точный смысл явления, но за неимением других используем его.

Афганистан был именно такой страной. Невезучей. Незадачливой.

С одной стороны Аллах даровал Шарбат множество даров, с другой – отчего-то сделал так, что ни одним из них воспользоваться она не могла.

Ее земли справедливо называли «Сердцем Азии» - они лежали на перекрестке всех дорог, тут смыкались интересы всех ведущих стран субконтинента. Вот только и ей самой, и ее людям это приносило лишь беды.

Ее земли были полны несметных сокровищ – драгоценные металлы и камни, нефть и газ, уголь и сера, крупнейшие на всем континенте месторождения меди и железа... Вот только скрыты они были в толще горных пород, в таких местах, куда дороги и прочие инженерные сооружения не подведешь. А подведешь - не окупишь затрат. Да и денег на эти затраты не было.

Джелалабадская долина была еще одним таким странным даром. Таким же локтем, которого не укусишь.

Потенциально она была райским садом (и при первых Великих Моголах им и являлась), способным прокормить все ближайшие провинции. А на деле из-за изменения русла Кабула россыпь мелких оазисов теперь тянулась лишь вдоль самой реки, да и в них почти не встречалось плодоносящих деревьев и кустарников. Высаживать их тут было бесполезно – из-за нехватки влаги плоды осыпались, едва успев завязаться.

Короли Шарбат пытались возродить долину, обращались ко многим странам за советом и помощью. В 20-30-е годы даже наняли британских инженеров – но из-за нехватки средств дело ограничилось небольшим каналом, чьи системы вышли из строя буквально через несколько лет. Строить оросительные системы, электростанции, туннели, дороги и заводы почему-то всегда сложнее, чем дворцы, храмы или мавзолеи. Хоть последние, конечно, намного красивее.

В 1961 году Захир-Шах обратился к Советскому Союзу.

И сейчас на Кабуле стояла мощная ГЭС, а саму долину пересекал 70-километровый канал с системами водозабора и подземными тоннелями. На освоенных землях были созданы государственные фермы, которым и принадлежали эти рощи. Излишек воды продавался местным крестьянам и прочим владельцам земли.

Так обнятая горными хребтами долина Джелалабада превратилась в цветущий сад, способный давать по два-три урожая в год.

И тогда казалось, что она останется им навсегда.



***





Работы по сбору урожая начинались только завтра.

А сейчас роща была пуста, и лишь ветер качал гибкие ветки с темной зеленью и ярко-оранжевыми, как кусочки солнца, плодами.

Поэтому Шарбат не удержалась и, рассмеявшись, как девчонка, и помахивая в одной руке башмачками, побежала по душистой аллее. Кружась между деревьями, она не сразу заметила, что с выводами о полной безлюдности сада несколько поторопилась.

Увы, поняла она это, лишь с разбегу врезавшись в какого-то высокого мужчину в европейского покроя одежде. Ахнула, отшатнулась и чуть не полетела на землю, но в последний момент была подхвачена под локоть.

- Кажется, нам везет на встречи не по протоколу, - весело спросили сверху.

Брагинский улыбался – открыто и светло, без всякого намека на насмешку или сарказм. Убедившись, что неожиданная собеседница теперь твердо стоит на ногах, отпустил ее.

Наверное, Шарбат меньше бы удивилась, увидев перед собой призрака…

- Прости, если напугал. Я… могу уйти, если стесняю.

Только сейчас Шарбат осознала, что стоит перед ним в растрепанной одежде, с пыльными босыми ногами, а легкий платок-хиджаб, который она теперь носила вместо тяжелой, закрывающей лицо паранджи, сполз назад.

- У тебя в волосах листик застрял…

«Еще и это!»

- Лучше просто отвернитесь, - раздраженно ответила она. Впрочем, злилась Шарбат на саму себя. На Брагинского в этой ситуации сердиться было бы нечестно и смешно. А если он не слишком изменился с последней их встречи – то еще и бессмысленно.

Вот только – кто останется прежним, пережив все то, что выпало за эти годы Союзу?



***




Так совпало, что с приснопамятного 1926 года, они толком и не виделись. Точнее – были случайные встречи на всякого рода международных мероприятиях, но на них особо не пообщаешься. Тем более что Афганистан, как и прежде – не входил в «зону особого внимания СССР».

А после Второй Мировой в эту «зону», похоже вообще не входил никто, кроме США. Все остальные страны для обеих сторон стали эдакими статистами.

Поэтому, даже после начатого в 1955 году королем Захир-Шахом сближения со своим северным соседом и после пуска многочисленных строек с участием советских специалистов, Шарбат довелось работать не с самим Брагинским, а с его республиками. Чаще всего к ней приезжали, конечно же, Таджикистан, Узбекистан и Туркменистан.

Брагинский же за это время не был в Афганистане ни разу. Отчего это его появление – само по себе неожиданное – выглядело… ну, как если бы вы налетели на человека, которого знали только из газет.

Такое отношение вызывало и легкую досаду, и облегчение – слишком уж широко разносились вести о судьбах тех стран, к кому сверхдержавы этот самый интерес проявили. Досада тоже без труда гасилась соображениями, что неравные отношения, дружба и браки хороши только в сказках.

Союз же и Америка, это двое, по словам Франциска – «пьяных от ведьмина зелья и своей юности подростка» - стоили друг друга во всех отношениях.

«Когда же он мне это сказал?»

Кажется, это было при первом ее приезде в Женеву в качестве члена «Лиги наций».



***




Швейцария,
Женева
25 сентября 1934 года



Поезд замедлял ход – стало быть, они почти прибыли. И впрямь вскоре показалось главное здание и крытые перроны вокзала Корнавер.

Пять лет назад Шарбат уже бывала в Женеве – пусть и проездом. За это время ни вокзал, ни город, похоже, изменились не особо.

А вот сам Афганистан успел пережить восстание, закончившееся изгнанием первого короля, борьбу между самопровозглашенным эмиром «Бача-и Сакао» с министром обороны при бывшем короле, убийство первого и коронацию последнего. Впрочем, долго Надир-Шах у власти тоже не продержался – слишком крутой нрав и полное окостенение жизни страны во всех вопросах довели короля до пули, пущенной особо возмущенным лицеистом.

На престол взошел его сын – Захир-Шах, которому предстояло править страной 40 лет, и чье правление потом сами афганцы будут вспоминать, как «золотой век» своей истории.

Залогом такого долгого – хоть и довольно относительного, в сравнении с другими странами – затишья были негласные договоренности: центральная власть в лице короля не вмешивается ни в дела провинций, ни в дела духовенства, ни в дела всегда живших сами по себе Племен, по сути, контролируя лишь международную политику и крупные города. Но в них – из-за особенностей городской жизни – реформы и прочие послабления были сочтены вполне допустимыми.

На «внешнем фронте» Захир-Шах также старался держаться нейтралитета. Это помогло ему не допустить попадания Афганистана в мясорубку Второй Мировой войны, но вот после ее окончания, возможно, сыграло уже против него.

А быть может – дело было в том, что просто выросло поколение людей, которые уже забыли, как хрупко было это внутреннее перемирие? Или вообще забыли о его существовании?

Впрочем, не будем забегать вперед.

Пока же молодой король добился восстановления отношений Афганистана с Европой и его вступления в «Лигу наций». Договор должен был быть подписан через два дня.

На перроне Корнавера неожиданно обнаружился Альфред Джонс, воплощение Соединенных штатов Америки – среднего роста молодой парень, в слишком «дерзком» костюме, с вечно всклокоченными волосами и прозрачными, как стеклышки его очков, голубыми глазами.

«Еще один типичный «бача», «мальчишка». И почему Аллах вручил судьбы нашего мира таким, как он? Что он тут, кстати, делает?»

Само по себе появление в Женеве «собрата» не удивило – в городах со штаб-квартирами международных организаций, столицах или при посольствах – это было нормальным явлением. Но ведь Америка так и не вошла в состав Лиги, хоть изначально должна была стать одним из ее учредителей.

Куда занятнее оказалось то, что все это время, пока Шарбат и ее спутники дожидались полной остановки и выходили из вагона, Джонс простоял на одном месте, упорно сверля взглядом окно другого поезда. Даже головой не мотнул на ее приветствие. Похоже, он его вообще не услышал.

Зато Афганистан успела заметить предмет такого тщательного созерцания. Из-за вагонной занавеси была видная белесая макушка с гладко причесанными волосами, выразительный нос и раздраженно поджатые губы. Конечно же, столь пристального к себе внимания Союз не заметить не мог, но и неудовольствие выказать – тоже, а потому делал вид, что целиком погружен в чтение какого-то журнала.

Самой Шарбат до такой невнимательности и ее причин не было никакого дела, но вот сопровождающему ее министру и его охране это едва ли пришлось по душе.

- Мадемуазель Гула, - вдруг пропел рядом тоже знакомый мужской голос.

И выглядел Бонфуа, как обычно – сиял, как солнце. Просто поразительно как ему это удавалось при весьма скромной и сдержанной европейской моде.

- Безумно рад вас снова видеть, особенно - здесь. Позвольте вашу руку и простите моего бывшего… воспитанника за подобную бестактность. Но у него большое горе и первый раз в жизни – он окончательно лишился особо дорогого ему человека. Думаю, его стоит простить. Надеюсь, я смогу немного сгладить это досадное недоразумение, сопроводив вас до автомобиля?

Когда они, держась за руки и несколько оторвавшись от спутников, вошли в полное людского гула здание вокзала, Шарбат спросила:

- Что здесь делал Брагинский? Ведь у него, насколько помню, с Лигой отношения весьма натянутые.

Причины душевных терзаний Джонса ей и впрямь были неинтересны. Точнее, они и без расспросов были у всех на виду. В самом прямом смысле слова.

- А вы весьма наблюдательны, - тонко улыбнулся Бонфуа, - Но за то время, что вас с нами не было, многое успело измениться. Из Лиги ушел Хонда и уже успел отметиться каким-то там вторжением. Ушел и младший Байлшмидт, - тут улыбка француза изрядно померкла, - Взял себе новое имя. И его нынешнее правительство меня, всех нас, несколько… смущает. Зато ровно неделю назад к нам присоединился Жан… точнее, тот, кто сейчас носит это имя.

- Но ведь он же терпеть не мог Лигу. Как он мог подать прощение о вступлении?

- Он и не подавал. Осторожнее, здесь ступенька. Мы сами его пригласили. Видимо, приглашение с подписями 30 стран-участниц и место постоянного члена Совета оказались достаточными, чтобы смягчить прежнюю неприязнь. К тому же это означает международное признание, которого он так добивался все эти годы. Даже Альфреду, хоть и сквозь зубы, пришлось его признать.

«Продешевил… Вот только купился ли?»

Придвинувшись чуть ближе, Шарбат сказала то, что, как ей казалось, могло совсем испортить Франции настроение:

- Я, конечно, мало разбираюсь… Но мне за таким «обменом» чудиться определенное желание… я не знаю, как это красиво сказать по-французски … подставить чужую голову. Тем более что тот, прежний Брагинский, прямо на это жаловался.

Но на деле Бонфуа это ничуть не смутило, напротив:

- Он жаловался! А что он сбежал с поля боя в ответственный момент – это ничего, это честно. Вот только ни я, ни Артур того мирного договора в Бресте ему никогда не простим. Сколько бы времени ни прошло! У него, знаете ли, проблемы, а вы тут воюйте!

Солнечный свет и высокое, хоть и осеннее, небо обрушились им на головы, охладив пыл француза:

- Впрочем,… неважно. Да, с нашей стороны это может выглядеть цинизмом, но… лично я в эти игры наигрался. Жан же молод – теперь особенно - но он всегда был моложе всех на этом континенте. Поэтому пусть воюет он и прочие пьяные от ведьмина зелья и своей юности подростки – Альфред, Людвиг, Феличиано, Кику да весь тот выводок молодых стран, сбежавших из дома Брагинского и Эдельштейна… Все они - злые до любви и крови, до греха и мечты мальчишки. Война – их дело. Не стоит их его лишать. Я же вместо зелья уже давно пью обычное бордо и бургундское. И если буяню – то только с пьяных глаз.

Какое-то время они шли молча. Лишь почти подойдя к автомобилю, Шарбат спросила:

- Что за ведьмино зелье?

- Ах да! Простите, я не подумал, что вы можете не знать некоторых наших выражений. Ведь это платье на вас сидит так, словно вы всю жизнь его носили! Один немецкий писатель… еще до появления на свет Людвига… на основе народных легенд сочинил поэму про доктора Фауста, престарелого мудреца, продавшего душу дьяволу. Это, в общем-то, очень популярный сюжет… - Бонфуа осекся, заметив, как странно взглянула на него собеседница.

- Вот как? Впрочем, почему-то все христиане больше думают об Иблисе, чем о Творце.

- Увы, я не настроен на теологические споры. По крайней мере – сейчас, - Франция сам, не дожидаясь водителя, распахнул перед ней дверцу, - Так вот… прежде чем Фауст начал свои похождения, Мефистофель отвел его к ведьме, чтобы она дала ему зелье. Зелье, способное вернуть ему молодость, даровать красоту, острейший ум и такие знания, которых человеку не добыть и за тысячу лет. Зелье, чтобы сбросить с плеч прожитые годы, пыль морали и все сомнения. На вкус оно, конечно, омерзительно – кровь, гной, падаль, пепел, протухшее королевское мясо и гнилые кости, визг тех проклятых вязальщиц, сидевших в тени гильотины и забавы ради выкалывающих глаза у отрубленных голов, предсмертные крики «новобрачных» с «республиканских свадеб»… Имя этому зелью – революция, террор и гражданская война. И просьба не путать их с какими-то заурядными бунтами и переворотами, от которых в обществе ничего не меняется! Поэтому Жану, что бы про него не говорили, я, скорее, симпатизирую - он смог. У этого зелья самый паршивый в мире вкус, и от него в случае неудачи легко скончаться…. Зато тот, кто выживает, становится личностью, эм, занятной.

- И стремится этим плещущимся в крови ядом поделиться со всеми окружающими? – не скрывая отвращения, спросила Шарбат. Одно дело грешить на свои сны, вполне вероятно вызванные излишней впечатлительностью, и совсем другое – услышать подобное наяву. Но все это – снесенные и обращенные в склады храмы, насмешки над священниками, танцы на алтарях – все это было самой настоящей явью. Нормальной жизнью Европы. Тем, что она готова была отстаивать с оружием в руках.

«Они, похоже, этим даже гордятся».

Из-под ярких, возможно подкрашенных губ, показались ровные зубы. Эта улыбка была так знакома, что Шарбат ощутила, как к горлу подкатывает тошнота.

- Не без этого.

Афганистан отвернулась и осторожно, чтобы не измять платье, села в машину. Подошла ее компаньонка, а потому девушка тоже выдавила из себя вежливую улыбку.

- На что же вы все тогда надеетесь? Ведь счет рано или поздно придется оплатить.




Примечания:


Автор понимает, что, возможно, чрезмерно перегружает фанфик историческими подробностями. Просто, по моим наблюдениям, весьма малое количество людей имеет представление об истории Афганистана и советско-афганских отношениях помимо войны.

Речь идет о «Фаусте» Иоганна Гете.


протухшее королевское мясо и гнилые кости, визг тех проклятых вязальщиц, сидевших в тени гильотины и забавы ради выкалывающих глаза у отрубленных голов, предсмертные крики «новобрачных» с «республиканских свадеб»


Франциск перечисляет некоторые наиболее «выразительные» явления его Революции: разграбление аббатства Сен-Дени, служившего главной усыпальницей королей Франции, в ходе которого их останки, начиная с Хлодвига, были выброшены из гробов и частично уничтожены, частично сброшены в находившийся рядом ров; печально известных Tricoteuses (вязальщиц); массовые расправы французских революционеров над жителями восставшего департамента Вандея (общее число жертв оценивается в 250 тысяч человек). Тут, в частности, имеется в виду способ казни, когда людей связывали попарно и топили в реке.









Королевство Афганистан,
Джелалабад,
1967 год

- Можете повернуться, - еще раз отряхнув платье, сказала Шарбат. – Я не слишком задену вопросом, как вы здесь оказались? И… чем обязана такой… высокой чести?

- Юго-восточным ветром занесло, - беззаботно ответил Союз, улыбаясь сухими, обветренными губами на загорелом лице, - То есть просто проездом. Заодно решил посмотреть, что тут твои люди с помощью моих нашаманили. Ты не против, если я сорву вон того красавца? Прямо в рот просится.

Девушка пожала плечами:

- На здоровье. Только это дерево вас едва ли выдержит.

- Да я и так достану.

Брагинскому потребовалось подняться на кончики мягких туфель и притянуть к себе ветку, но до выбранного плода он и впрямь добрался. Светлая, расстегнутая у горла рубашка натянулась на спине. И Шарбат еще раз удивилась, как легко он владеет своим немалым телом. И как человек, и как страна.

А еще стало заметно, что Союз повзрослел. Внешне молодой мужчина перед ней, конечно, ничуть не отличался ни от Империи, ни от себя самого 40 лет назад, но это уже был совсем иной… человек.

Прошедший огонь и воду, сверхбыструю индустриализацию, борьбу за власть в верхах, страшнейшую войну в мире. Любая другая страна, перенеся все то, что выпало ему, уже сгинула бы с лица Земли. Он же вышел из этого горнила сверхдержавой, сумевшей добиться не только блестящих достижений в областях «высоких», вроде космоса и геополитики, но и сумевшей создать своим людям такой уровень жизни, о каком предыдущие поколения и 2,5 миллиарда человек на земном шаре могли только мечтать.

Победа над голодом, когда-то терзающим Россию, как и всякую страну каждые три-пять лет, победа над болезнями и межнациональными склоками, массовое строительство, доступные медицина и образование, выходные и отпуска, туризм, первоклассная армия, наука мирового уровня – разве это не чудо?

И Шарбат знала об этом не по агитационным плакатам и кино – половина ее людей имели родственников в советской Средней Азии, а непроницаемость границ между ними всегда была понятием довольно… относительным. К тому же из Афганистана многие ездят в Союз получать высшее образование или принимать участие в военных учениях.

Неудивительно, что образованная часть горожан, значительная часть элиты и офицерский состав всех уровней со временем прониклись не просто желанием реформ, но и коммунистическими идеями.

Говорят, что в США и в Западной Европе люди теперь живут еще лучше – хотя куда уже?! – но ведь они не жили в блокаде, не знали гражданских войн и политических чисток, не были перемолоты буквально в щебень последней войной и не теряли такого количества людей.

- Что? – спросил Брагинский, заметив этот взгляд.

- Ничего. Просто задумалась – если вы такой загорелый и командировка удалась, то почему возвращаетесь не через Китай, как обычно.

Союз рассмеялся и подбросил в руке апельсин; из-под рукава блеснули большие красивые часы – черный круг в серебряной оправе.

- У нас с ним временные разногласия. Такое бывает.

- Да? Ваши союзники часто «оккупируют» Мавзолей, громят ваши посольства и захватывают ваших военных, возвращающихся из Вье… специальной командировки?

- С Мавзолеем – да, натуральный цирк вышел, - поморщился Союз, - прочее же, увы, если ориентироваться по дневникам России - скорее норма. Жаль, мы-то думали, что конфликт между коммунистическими государствами невозможен в принципе.

Шарбат могла только сочувственно покивать в ответ. Несмотря на многие блестящие достижения рано или поздно Союз должен был столкнуться с тем, что его силы не безграничны. Все же, несмотря на весь апломб, он не был ни всемогущим, ни всеведущим. И чем раньше он это поймет – тем раньше вернется к Творцу.

- На самом деле меня вымораживает то, что Яо использует во всей этой истории детей, - задумчиво произнес шурави, вытаскивая из кармана складной нож, - Эти хунвейбины прям пародия какая-то. Не зря даже само название по-русски звучит, как матерное слово. Особенно обидно то - что, чем бы дело ни кончилось - виноватым во всем происходящем все равно назначат меня. Просто одни будут говорить, что я слишком коммунист, вторые – что недостаточно коммунист.

«Ну, был и другой вариант – сгинуть в пути, проиграть войну, а не становиться сверхдержавой, которой хотят подражать. Но, думаю, с этим не согласился б не ты, не твои люди. К тому же в этом клане ты – старший, стало быть, с тебя весь спрос. И, возможно, Китай прав – нужно идти до конца, не заигрывая с теми, кого вы называете «империалистами».

- Насколько я слышала им от 12 до 18 лет. Какие же это дети? Им пора уже работать и иметь семью. Аише, матери правоверных и любимой жене Пророка Мухаммеда (да благословит его Аллах), при их свадьбе было девять.

Союз издал какой-то нечленораздельный звук, но потом все же разобрался со словами:

- Давай остановимся на том, что у нас дети взрослеют позже. А потому для нас это несколько… дико. У меня тоже было очень… по-разному, но грязную работу выполняли все же взрослые люди, понимая что делают.

В голове вновь зазвучал голос Франции: «Революция – это прекрасное время. Время, когда твои люди уничтожают пару миллионов своих собратьев и радуются этому с искренностью детей».

- Понимая? А вы – лично вы - это понимали? Или это началось только после того съезда, за который вас сейчас так ненавидит господин Яо?

Лезвие ножа вонзилось в маленькое солнце. Брагинский стрельнул на нее каким-то обиженным взглядом.

- Слушай, чего ты всегда такая вредная?

«Интересно, он действительно обиделся на меня, или все же на себя – за то, что как и «красные стражи» - обездоленные, злые на весь мир подростки, еще напрочь лишенные понимания мира и самих себя - оказался восторженным оружием в чьих-то руках. Или он, как и Бонфуа, до сих пор ни о чем не жалеет?»

- Так ведь и замуж никто не возьмет.

Похоже, Брагинский решил перевести все в шутку.

- А мне таких пугливых самой не надо.

Союз рассмеялся:

- Срезала! Будешь вместе со мной? Надо же попробовать, каковы вышли на вкус эти «китайские яблоки».

Разрезанный пополам апельсин исходил желтым душистым соком. Плод дерева, который вырос по воле много знающего человека там, где должна была тянуться безжизненная пустошь.

- Отчего бы и нет.

Вкус был… обычным. Чуть кислым вначале, от корки и плен тянуло пряной горечью, но сам по себе сладким. Нож, обтертый платком и в него же завернутый, исчез обратно в кармане брюк.

В зеленых ветвях что-то прочирикала птица, особенно выделив обступавшую их безмятежную тишину, и, чикнув в воздухе крыльями, исчезла в синем небе. Маленькая хрупкая жизнь в бесконечном океане. Проследив за ней, Иван вздохнул:

- До чего же хорошо…. Ради таких моментов стоит жить…

Спорить не хотелось. Как и напоминать, что со словами стоит быть осторожнее. Вдруг привязавшийся к Брагинскому нечистый дух воспримет их, как роковое «Остановись, мгновение, ты прекрасно!»

Правда, он, в отличие от своего тезки Иоганна Фауста, свой великий труд, изменивший жизнь всего окрестного народа, воплотил в реальность. Хоть обмануть Иблиса и заставить его совершать действительно добрые дела непросто.

К тому же Шарбат тоже было сейчас светло и спокойно. Ради таких моментов действительно стоит жить.



Вот высший и последний подвиг мой!
Я целый край создам обширный, новый,
И пусть мильоны здесь людей живут,
Всю жизнь, в виду опасности суровой,
Надеясь лишь на свой свободный труд.
Среди холмов, на плодоносном поле
Стадам и людям будет здесь приволье;
Рай зацветёт среди моих полян,
А там, вдали, пусть яростно клокочет
Морская хлябь, пускай плотину точит:
Исправят мигом каждый в ней изъян.
Я предан этой мысли! Жизни годы
Прошли не даром; ясен предо мной
Конечный вывод мудрости земной:
Лишь тот достоин жизни и свободы,
Кто каждый день за них идёт на бой!
Всю жизнь в борьбе суровой, непрерывной
Дитя, и муж, и старец пусть ведёт,
Чтоб я увидел в блеске силы дивной
Свободный край, свободный мой народ!
Тогда сказал бы я: мгновенье!
Прекрасно ты, продлись, постой!
И не смело б веков теченье
Следа, оставленного мной!
В предчувствии минуты дивной той
Я высший миг теперь вкушаю свой.



***




Самархейль когда-то был крошечной деревушкой-кишлаком, которые в Афганистане были рассыпаны повсюду. Теперь же он превратился в небольшой городок, разительно отличающийся от всех прочих поселений: стоящие рядами аккуратные каменные двухэтажные домики в окружении зеленых палисадников и фонтанов, школа, клуб, магазин, еще масса каких-то зданий, а между ними - залитые асфальтом дорожки.

Шурави жили тут целыми семьями – точнее, чаще всего именно семьи тут и жили. Поселок был для них своеобразным опорным пунктом в этой части страны, узлом, из которого советские специалисты – инженеры, ученые, врачи, военные, учителя, переводчики, рабочие и мастера высшей категории - при необходимости выезжали к строящимся объектам.

Местные жители уже привыкли видеть здесь и на окрестных дорогах мужчин и женщин в европейской одежде и их одинаково одетых детей – мальчиков в подобии военной формы и девочек в скромных темных платьях с фартучками, а еще - с забавными бантами на голове. Многие шурави также легко выделялись в толпе своими светлыми глазами и часто выгоравшими до полной белизны волосами.

Поэтому на проходившего мимо высокого мужчину в белой рубашке, светлых брюках и с большой сумкой через плечо коренные жители Самархейля смотрели с вежливым любопытством, но без особого удивления.

Молодой человек скрылся в «советской» части поселка, отыскал нужный ему дом и, поднявшись на второй этаж, постучал в дверь.



***




- Честно говоря, даже не ожидал, что ты в такое время оттуда вырвешься, - накрывая простой холостяцкий стол, откровенно заявил Ленинград, в прошлом Санкт-Петербург, а «в миру» Петр Иванович Брагинский.

Человеческое имя он в свое время менять отказался наотрез, сказав, что политические ситуации приходят и уходят, а ему еще жить и жить.

Отношения с нынешним Иваном у него сначала сложились не то чтобы прохладные – просто город долго не мог понять, как относиться к перерожденному России. С прежним было более-менее ясно – он был Петру отцом, хоть и с положенными «предку» странностями. Теперешнего Брагинского Ленинград воспринимал исключительно, как брата – причем, младшего.

До самой Великой Отечественной, за время которой убедился, что при всей своей одаренности и культурности без поддержки и защиты Ивана легко обратиться тем же самым болотистым заливом, пусть даже с живописными развалинами.

- Честно – я сам уже не очень в это верил, - не открывая глаз, пробормотал развалившийся на диване Союз, наслаждаясь долгожданной тенью, - Поэтому извини – без гостинцев. Но Яо все же не настолько потерял голову, чтобы натравить своих… «сокольничков» на группу со мной.

- Почему же ты решил ехать через Пакистан? Не хватило приключений «там»?

- Там не приключения. Там страшно... всё, - Союз неохотно сел, опершись на кулаки, и спустил ноги на пол, - И в Пакистане приключений не было. У него настолько хорошая дружба с Китаем против Индии, что он и не интересуется особо, кто пересекает с китайской стороны его границу. Проблема в том, что столь он же флегматичен и к тем, кто прибывает с арабского берега Персидского залива.

- Видел в пути кого-то примечательного? – выстрелил в него сразу же посерьезневшим взглядом серых глаз Петр.

- Примечательного не то слово. Некоторые ребята, с которым я столкнулся прямо у Ходжакского тоннеля, меня как-то не вдохновили. Вот прям на ро… лицо смотрю и понимаю – буду бить. Хоть и потом.

- А тоннель тебе как?

- А что с ним?

Ленинград невольно поморщился, словно укусил что-то кислое:

- Прости, постоянно забываю. Просто Кёркленд его в свое время как раз ради тебя и построил. Точнее тогда еще ради империи. Для переброски войск и захвата Афганистана.

- Бедная девчонка. Все-то ей прикрываются, как щитом, - Иван развернулся и, задрав голову, взглянул на висевшую над диваном карту Евразии.

Границы Афганистана на ней были обведены ярким красным карандашом, им же отмечены места крупнейших строек. Сверху к красной линии примыкали границы СССР, слева – Китая, справа – Ирана, снизу – некогда Британской Индии, сейчас с кровью и внутренностями разорванной на два враждующих британских же доминиона. Один из которых к тому же работал, как своеобразный насос между югом Афганистана и не самой добродушной Саудовской Аравией, грезящей об истреблении шиитов (чьим оплотом был Иран) и создании всеобщей мусульманской империи.

Пакистан – это молодое, выдранное из тела Индии государство с исламом суннитского толка в качестве государственной религии, другой своей стороной прижимавшееся к такому же суннитскому Афганистану – был для арабского мира подарком судьбы. Своеобразными «клещами», которыми можно будет – при желании и удаче – сдавить и расколоть ненавистную Персию.

Иран, впрочем, и сам не был добродушным мальчиком. Да и никто из соседей Шарбат - и прочих «интересующихся - им не был. Проблема была даже не в том, что кто-то из этих гигантов попытается ее захватить – а в том, что с другой стороны встанет другой гигант и будет защищать здесь свои интересы до последнего афганца.

Заключенное в тонкую красную линию государство было словно зажато между шестернями гигантской машины. Стоит зазеваться на минуту – и эти механизмы захватят край одежды и в минуту перемелют страну в груду мяса и костей. Как это уже случилось с Кореей и Вьетнамом. Правда, у Афганистана ситуация – если что – будет еще безнадежнее.

- Ты, кстати, чего здесь до сих пор делаешь? Тебя ведь вместе с твоими метростроевцами направляли тоннель в Саланге строить. Так он давно закончен, да и на перевале Гиндукуша вроде как.

- А мне здесь нравиться, - усмехнулся Петр, - Вызвался прокладывать тоннели и под долиной. Конечно, тут не блистательные и ухоженные Капри или Сицилия, где любили отдыхать наши аристократы… Зато сухо, тепло и местные порой смотрят, как на бога. Через долину проходят пути кочевников, поэтому они ее преображение могли наблюдать в «реальном времени». Видел бы ты их глаза…

Иван нахмурился и погрозил ему пальцем.

- Не забывайся. Это не «мы строим», а «мы помогаем им строить». К тому же наши услуги оплачены.

- Я не забываюсь. Правда, несколько сомневаюсь, что без нашей помощи они смогли бы и нормальный ров выкопать. А деньги, что они внесли на стройку – десятая часть ее реальной стоимости и та уходит афганским же рабочим.

- Они учатся. Мало в свое время смеялись над нами, над американцами, над финнами, над японцами? В общем, выброси этот самодовольный бред из головы. Лучше скажи, что за скандалы пошли в НДПА? Только два года назад появилась партия и уже склоки, и уже раскол!

Теперь пришел черед хмуриться уже Ленинграду. Он провел рукой по темным с легкой, едва заметной проседью вихрам и ответил:

- Сам видишь – я не в столице живу. Да и особо местной политикой не занимаюсь. Этого мне с головой хватает в своих родных пенатах. Даже местных газет почти не читаю – фантастика или старая добрая классика под холодный чай идут куда лучше. Но кое-что соседи, конечно, говорили. Если вкратце – причина раскола, что и у тебя с Яо. «Парчам» с ее учеными, технократами и «воинами пера» умеренна, охотно сотрудничает с королем и пользуется его поддержкой. «Халкисты» же почти все сплошь военные – Тараки на их фоне, как дамский пудель во главе волчьей стаи – и, разумеется, хотят всего и сразу. Власти на завтрак, реформ к обеду, а уровень жизни, как в СССР – уже к ужину.

- А вожак у них? – Брагинский по-турецки подобрал ноги под себя, привалился к спинке дивана.

- Я не совсем…

- Если Тараки – пудель, то рано или поздно его съест настоящий вожак стаи. Есть кто на примете?

- Честно говоря – нет. С одной стороны народ горячий и каждый мнит себя Наполеоном, но… Хотя упоминали тут про одного учителя…

- Учителя?!

- Преподаватели – страшная сила, - с невероятно серьезным лицом ответил младший Брагинский, - И часто недооцененная. Конкретно этот носит фамилию Амин. В прошлом откровенный пуштунский националист, помимо высшего образования, полученного в Кабуле, имеет степень магистра Колумбийского университета. Занятно, что марксизмом увлекся именно во время жизни в США.

- А, по-моему, тут крупными буквами светиться надпись «агент ЦРУ и провокатор». Тараки стоит выставить его из партии, как можно скорее. Тем более – если Амин так споро набирает силу – сам целее будет.

Темноволосый юноша странно фыркнул и передвинул накрытый столик ближе к дивану.

- Радикализм у него может быть и врожденным, или просто из желания загладить «неловкое прошлое». К тому же власть никогда не отдают – ее всегда берут. И если Амин из такого типа людей, как о нем говорят, то он сам кого угодно выставит и обидит на всю оставшуюся жизнь. Что тебе налить?




Примечания:



"Китайское яблоко".
«Апельсин» - в русском языке калька с устаревшего голландского слова appelsien и немецкого apfelsine, что в буквальном переводе означает «яблоко из Китая». Собственно, это слово везде в европейских (и испытавших их влияние) языках имеет такой смысл – за исключением тех, где оно позднее было вытеснено словом оrange.


Хунвейбины («красные охранники», «красногвардейцы») — члены созданных в 1966—1967 годах отрядов студенческой и школьной молодёжи в Китае, одни из наиболее активных участников Культурной революции. Отряды хунвейбинов были созданы для борьбы с противниками Мао Цзэдуна, активно использовались для репрессий. Впоследствии деятельность хунвейбинов была резко осуждена не только мировой общественностью, но и в Китае.
Сама «культурная революция» привела к широкомасштабным репрессиям против интеллигенции, разгрому Коммунистической партии Китая, общественных организаций (профсоюзов, пионерской организации и т. д.), колоссальному урону культуре и образованию, уничтожению памятников культуры под лозунгом борьбы с феодальными нравами и традициями, изменению внешнеполитического курса, резкому нарастанию антисоветизма в стране.

Конфликт же на международном уровне между СССР и Китаем был вызвал итогами ХХ-го съезда (развенчание «культа личности») и политикой «хрущевской оттепели», а также чрезмерно, по мнению Китая и многих иных коммунистических стран, умеренным поведением Союза на мировой арене и его хорошими отношениями со странами Запада. Отвод советских ракет с Кубы в 1962 году, например, трактовался, как подлое предательство всего коммунистического мира, лишившее СССР права быть его лидером.
Что характерно – хрущевская политика действительно лишила Союз экспансионистских сил и привела к тому, что СССР лишился контроля над большинством коммунистических партий и стран (мир, как ни странно, одной Европой не ограничивается). Восстановить которое он, впрочем, и не особо стремился. Но все шишки за «местное народное творчество», зачастую имеющее к теориям марксизма-ленинизма отношение весьма далекое, все равно летели и летят в него. В том числе и за то, что не держал ситуацию под контролем. В Афганистане как раз и была такая попытка, но вышло весьма посредственно.

В фанфике использован отрывок из поэмы И.Гете «Фауст» в переводе Н. Холодовского, предсмертная речь Фауста (по договору с Мефистофелем тот получает его душу, если Фауст возвысит какой-то миг своей жизни, пережив высшее счастье). Особенность и трагизм этой сцены – то, что слепой Фауст поручает демону создать на подаренной ему императором земле плотину и канал, чтобы ее облагородить и передать людям. На самом же деле Мефистофель, поняв, что нашел уязвимое место доктора, убивает живущую у места предполагаемого строительства престарелую семейную чету Филимона и Бавкиду и сжигает их дом (символ старого, аграрного, патриархального мира), а вместо канала роет могилу для Фауста. В итоге Фауст отдает свою душу за мечту, за нечто, имеющее место лишь в его воображении.


НДПА
- Народно-демократическая партия Афганистана - марксистская партия, существовавшая в Афганистане в 1965—1992 гг. Основана 1 января 1965 года журналистом Нуром Мухаммедом Тараки. В 1967 в партии произошёл раскол на радикальную фракцию «Халк» («Народ») и более умеренную «Парчам» («Знамя»), которую возглавил Бабрак Кармаль. В 1978 году офицеры — члены НДПА, преимущественно из фракции «Халк», совершили Апрельскую революцию и привели партию к власти.








Королевство Афганистан,
Кабул,
22 апреля 1970 года


- …авда, в России еще лежит снег? Петр Ивановитч? – донесся эхом голос Шарбат.

Дилсуз рассмеялась, а погруженный в невеселые мысли Ленинград даже не сразу осознал, что обращаются к нему, и смеется Таджикистан не над вопросом сестры, а над тем, что задает она его уже раз третий. Вернувшись к реальности, он увидел, что Афганистан смотрит на него своими огромными светло-зелеными глазами с такой серьезностью, что ему и самому на миг стало смешно. Как будто снег в России на столетний юбилей со дня рождения Ленина – чуть ли не главный вопрос и повод для волнения в жизни.

- Раз на раз не приходится. Иногда и на майские праздники выпадает. Но только не в этом году. Хотя… совсем уж точно я пока, конечно, не знаю – так как этот знаменательный день провожу в вашем прекрасном обществе.

Он ожидал, что девушка ответит чем-то обычным для всех остальных стран и людей «Какой ужас, значит в России действительно всегда холодно!», но Шарбат только кивнула – но опять-таки не удовлетворенно «я-так-и-знал», а просто как человек и впрямь услышавший что-то важное.

«Только этого для полного счастья не хватало. А ведь спроси ее прямо – нипочем не признается. Если еще сама поняла».

Заходящее солнце уцепилось за пыльные горные кряжи вокруг Кабула и село на них, словно решило передохнуть.

Сама лежащая в их чаше столица – по крайней мере, центральными улицами - вполне могла сойти за какой-нибудь провинциальный западный или советский город: административные здания, газоны, парки, магазины, фонтаны, театры, гостиницы, больницы, газетные лотки... Большинство попадающихся в этой части города людей и одеты были вполне соответственно. Молодые девушки даже не носили платков и рисковали выходить в туфлях на высоких каблуках и в юбках до колен. Поэтому экзотичнее тут выглядела не приезжая Дилсуз, а Шарбат, одетая в длиннополое платье и с платком на голове.

Находясь здесь – в одном из небольших сквериков - очень легко можно было забыть, что всего в нескольких километрах отсюда идет совсем иная жизнь. Где, например, на 15 миллионов человек приходится всего триста врачей и пара автодорог.

И где сейчас иссушала все живое самая кошмарная в истории страны засуха, от которой русла многих рек просто пересохли – и в такой ситуации оказались бессильны помочь даже созданные при помощи СССР оросительные системы. Им просто неоткуда было брать воду.

Природа с присущим ей размахом в очередной раз напомнила человеку, что он не бог.

«Воистину «трудно быть богом»… Особенно, когда ты им не являешься».

Воплощения устроились на двух скамейках недалеко от пустого в этом году фонтана. Ленинград на «своей» лавочке весь обложился купленными в киоске газетами, девушки устроились на соседней и, склонившись друг к другу, что-то обсуждали торопливым шепотом.

«Почему-то женщинам всегда есть о чем поговорить. Даже если они уже несколько дней живут в одном доме».

От перебора шуршащих черно-белых страниц опять накатила невыразимая тяжесть – такая же, что повисла в душе от недавней встречи с лидерами «халкистов». Поневоле вспомнился когда-то возмущавший юного Петеньку отрывок из Книги Екклесиаста: «И предал я сердце мое тому, чтобы познать мудрость и познать безумие и глупость; узнал, что и это — томление духа. Потому что во многой мудрости много печали; и кто умножает познания, умножает скорбь».

«Да уж. Меньше знаешь – крепче спишь».

Но и уклонятся от знаний – невозможно. Для человека засовывание головы в песок несовместимо с жизнью. Как, впрочем, и для страуса.

Поэтому, перебирая газеты, младший Брагинский прокручивал в памяти и недавний, такой неприятный ему разговор.


***



После почти четырех десятилетий неторопливого развития Афганистан подходил к той самой, озвученной сегодняшним именинником, роковой черте, когда «низы не хотят жить по-старому, а верхи не могут по-старому управлять». А засуха и вызванный ей голод, «удачно» пришедшиеся на окончание многих крупных строек, после которых местные рабочие, по крайней мере, на время останутся без работы – позволяли стремительно радикализующимся политическим силам нарастить вокруг себя «протестный и бойцовый материал».

Самое обидное для всех участников и свидетелей развернувшейся впоследствии драмы – всё это не было чьим-то злым умыслом или специально созданной ситуацией.

Просто так легли карты в пасьянсе, который в этом уголке земли собирали несколько десятилетий и далеко не одним десятком пар рук. Причем, каждый бросал карты строго за себя.

Впрочем, время раскрывать карты наступит только через несколько лет, а пока…

Пока со всех сторон на короля сыпалась критика – завуалированная на страницах газет и в речах депутатов верхней и нижней Джирги, и более чем откровенная в разговорах по душам.

Значительной части афганской элиты и городского населения проводимых реформ уже стало не хватать – даже действующая конституционная монархия их более не устраивала.

С другой стороны изменений этих уже накопилось достаточно, чтобы и они, и образ жизни горожан, коих в стране было меньшинство, стал бельмом на глазу для духовенства, племенных глав и многих рядовых афганцев. И эта вторая «партия» отлично помнила, как в свое время сбросила Амануллу-хана и Тарзи, заставив страну вернуться «к истокам». Вот только она совершенно не брала в расчет, что людей, желающих в Афганистане реформ, теперь уже куда больше, чем 40 лет назад. И далеко не все из них воевать умеют только на бумаге.

Одним словом, как и Аманулла-хан, Зашир-шах в судьбоносный для страны момент рисковал оказаться в полном одиночестве. Для одних он был слишком реформатор, для вторых – слишком консерватор.

Но по иронии судьбы и логике социальных процессов – именно Захир-шах и был последним предохранителем. Последней стеной, которая мешала этим двум половинам общества встретиться лицом к лицу и начать обучать друг друга своим ценностям при помощи кулака.

А то, что будет именно так – и даже хуже! - Ленинград, «колыбель Революции», отлично видел уже сейчас.

Ему для этого не требовалось даже жить в Афганистане – с лихвой хватило бы одной сегодняшней встречи с лидерами «Халк», которую он – спустя несколько лет – назовет «встречей временно помилованных смертников».

Иван давно просил его пообщаться с этими людьми – даже если ради этого требовалось раскрыть свое инкогнито. Видимо, тоже помнил, что в «случае чего» бал тут будут править отнюдь не умеренные политики, и желал знать, с кем придется иметь дело.

И хороших новостей у Ленинграда для него не было.


***



Первоначально встреча должна была пройти в гостинице, где младший Брагинский остановился. Но к его удивлению вместо этого в назначенное время за ним прислали дорогой автомобиль, явно принадлежащий не просто богатому, а весьма значительному человеку.

И это было определенным звоночком – обычно респектабельная публика предпочитала иметь дело с «Парчам» (с ней же с советской стороны поддерживала связь и КГБ), а не с «Халк», костяк которой составляли чрезмерно амбициозные молодые офицеры.

Не по чину. Да и опасно.

Впрочем, когда Петр увидел владельца автомобиля, а также - роскошного особняка, в садах вокруг которого даже сейчас щедро журчала вода, удивление быстро прошло.

Мухаммед Дауд - сердар, двоюродный брат и зять короля, в прошлом премьер-министр Афганистана – умел устанавливать оригинальные связи и «успевать предвидеть» - то есть вовремя менять сторонников, что, как известно – предательством не является.

Именно Дауд заложил основу промышленной экономики Афганистана и стал автором тех реформ, благодаря которым правление его брата потом и вспоминали, как «золотой век» в истории страны. Но, по иронии судьбы, реформы оказались столь успешными, что афганское общество быстро «переросло» стиль управления Дауда, в итоге заставив своего «создателя» уйти в отставку. Еще ироничнее было то, что именно совершенный им три года спустя авантюрный переворот станет первыми зубьями шестерней гражданской войны, перемалывающих Афганистан уже несколько десятилетий.

Дауду же Шарбат была обязана своим сближением с СССР, и полученными от Союза огромными беспроцентными кредитами и активной помощью во всех отраслях хозяйства, за что американская пресса одарила его громким прозвищем «Красный принц».

Хотя о своей истинной окраске, наверное, не мог сказать и сам сердар.

К «советскому порогу» его привели причины, не имеющие ни малейшего отношения к социализму или коммунизму.

Во-первых, это, конечно, деньги, ученые и специалисты, в которых так остро нуждался Афганистан. Во-вторых, Дауд был пуштунским националистом, желающим присоединения к Афганистану пакистанских земель с пуштунским населением.

Но за Пакистаном стояли США. Вот такая вот неприятность…

А враг моего врага, как известно – мой друг.

Любопытно, что в свое время Дауд мог легко расправиться с находящимся на этой же роскошной террасе лидером НДПА Нуром Тараки – тем более тот сам дал ему повод – но решил его пощадить.

На черный день. И судя по этой встрече – день этот наступил.

Впрочем, когда Дауд все же дорвется до верховной власти, он легко предаст приведших его к власти «халкистов», и пойдет на сближение с тем самым Пакистаном, ради давления на который он когда-то стал «Красным принцем».

Одним словом, этот человек был живым символом того, какие порой могут возникать занятные политические союзы, и как часто один и тот же политик может менять свое мнение.

Хитрость и беспринципность приведут Дауда к власти.

И – вполне закономерно – к смерти.

И уж совершенно закономерно – а может, в какой-то степени и справедливо – свергнет Дауда и лишит жизни некогда помилованный Тараки, сейчас пьющий чай в его обществе под крышей его дома.


***



Несколько лет назад Петр в шутку сказал отцу, что ему нравится приезжать в Афганистан, потому что тут можно почувствовать себя богом. Было такое – искренне удивление и огромное уважение со стороны афганцев действительно грели душу и ласкали эго.

Но все это померкло перед встречей, устроенной ему «халкистами».

Восторг был таким, словно из машины бывшего премьер-министра вышел ангел с личным посланием от Аллаха и приветом от Пророка.

«Просто жутко представить, как тут встречали бы отца. На лоскуты порвали бы от избытка чувств».

- Быть может, подать что-то более существенное? – спросил сердар, когда на изящной, оплетенной зеленью террасе у белого тонконогого столика остался лишь он, Петр, Тараки и еще один мужчина, оказавшийся никем иным, как тем самым Хафизуллой Амином. Который смотрел на своего наставника с не меньшим обожанием, чем на воплощение «великого города, носящего имя великого человека».

Надо сказать, выглядело это юношеское восхищение у вполне взрослого и солидного мужчины и нелепо, и фальшиво.

Липко.

Как и сама эта встреча. И начавшиеся потом перевороты с правителями, «ушедшими с поста по состоянию здоровья». Причем ушедшими так далеко, что и костей сразу не найдешь. И последующая за ними война.

Все это было и будет не ужасно, не кошмарно, не чудовищно – как в других «авантюрах» и войнах. А как-то поразительно мерзко.

Одним словом – липко. Как зыбучий песок или болотная хлябь.

Хорошо, что отец – еще давно, до его собственной Революции – прямо предупредил Петра о таких «восторгах», доверять которым не следует ни в малейшей степени. Такие «обожатели» - особенно на Востоке – страшнее любого открытого врага.

Видимо, сказался опыт тесного общения еще с Ордой, который так сильно врезался даже не в сознание, а в подсознание России, что даже нынешний Брагинский без труда предугадал, что Амин своего наставника и руководителя Тараки «уйдет» при первой же возможности.

Судя по тому, что вскоре после приезда Ивана в Самархейль Амина из партии исключили, «те, кто надо» за «Халк» тоже приглядывали, хоть и не так пристально. Тут бы Амину и исчезнуть с политического горизонта, по крайней мере, с его левого крыла, но Тараки с какой-то поистине мистической заботой жертвы о своем будущем палаче приблизил к себе Амина уже вне официоза.

И даже по этой короткой встрече, на которой Амин благоразумно держался в тени Дауда и Тараки, было понятно за что именно – человек этот обладал удивительной харизмой, а по отзывам – еще и несокрушимой волей и работоспособностью. Прирожденный лидер. Из тех, что становятся для своего народам или величайшим даром, или величайшим проклятием.

- Благодарю, я успел пообедать в гостинице. Как-то не ожидал такой вот… встречи. Но от чая и фруктов не откажусь.

- Что ж, тогда располагайтесь. И не стесняйтесь попросить чего бы то ни было.

- Скажите, а вы сильно похожи на вашего… отца, если не ошибаюсь? – спросил Тараки.

- Почти одно лицо. Только я темной масти, а он – светлой. Видимо, много тогда писал и чертил, и случайно чернила пролил.

Все рассмеялись. Вообще, разговор еще долго петлял вокруг подобных бессмысленных для дела подробностей, но тут уж ничего не поделаешь – местный этикет.

Зато когда перешли к обсуждению настоящего и будущего Афганистана, Брагинскому очень сильно захотелось провалиться куда-нибудь вместе со стулом. Такой ненаучной фантастики он не слышал еще никогда. Даже от декабристов, Чаадаева и Чернышевского.

«Вот как вежливо объяснить взрослым неглупым и образованным людям, что они несут ахинею? Нет, я, конечно, слышал, что они ребята своеобразные, но чтобы настолько…»

Даже самые оригинальные русские революционеры (которых обычно ликвидировали их же собственные товарищи, едва только от революционной романтики переходили к реальной политике) прошлого столетия меркли на фоне его собеседников, в первую очередь на фоне Тараки.

Дауд говорил скупо и мало, предпочитая наблюдать за гостем. Амин явно тоже молчал не только из-за почтения.

Мужественно не расхохотавшись на слова, что Афганистан за 5 лет может пройти тот путь, который у СССР занял 50, и, удержавшись от комментария, что их страна – ни разу не Россия 1917 года, а в лучшем случае Великое княжество Московское века XIV, Ленинград сдался на фразе, что «через год после прихода нашей партии мечети окажутся пустыми»:

- Мне кажется это сомнительным. Как показывает наш опыт и опыт других стран – для этого нужно минимум два поколения образованных горожан в индустриальной стране. При этом старшие поколения все равно будут склонны к суевериям. К тому же в России церковь никогда не была самостоятельным, способным отстоять свои интересы игроком – и всецело зависела от милости государства. Нет этой милости – церковь умалилась. Про Афганистан и ислам такого не скажешь. К тому же ваш народ еще слишком мало знает о достижениях рационального светского общества. Он боится его и не доверяет ему. Любая попытка же влиять на детей через головы их родителей вызовет у последних негодование.

Тараки несколько нервно ущипнул кончик усов:

- Да, люди не всегда понимают, что для них лучше. Неудивительно, что в Советской России началась Гражданская война, да и потом потребовалось несколько десятилетий борьбы с вредителями.

- То есть…вы морально готовы к, эм, силовому решению вопроса?

- Вас это смущает? – тихим мягким голосом заговорил Амин, - Но разве история вашего отца не знала подобных методов? Он подал нам пример. Не террора, конечно же. Но возможности создать процветающее общество, пройдя через этот тернистый путь.

Теперь пришел черед для Петра теребить запонку на рукаве:

- Его вынудили им пойти. Если бы у него был выбор…

- Вы думаете, у нас есть выбор? – возмутился Тараки. - Вы видели тех, кто нам противостоит? Поверьте, эти… люди не стесняются в методах.

«Да, видел. Пол-Афганистана. Если не больше».

- А если не сможете? Не хватит сил? Если духовенство объявит какой-нибудь джихад и обратится к соседним странам? И, насколько мне известно – ваше влияние в армии огромно, но далеко не всесильно.

- В таком случае, и я в этом уверен, - подал голос Дауд, - Ваш отец, наш великий северный сосед, не оставит народ Афганистана в беде.

- Вы предлагаете ввести войска?! Ваше Высочество, вы были премьер-министром, и кажется, вы здесь лучше кого бы то ни было осознаете, какие это может вызвать последствия!

Сердар улыбнулся:

- Конечно, осознаю. Но армию не обязательно вводить «официально». Можно прислать людей в гражданской одежде. Каждый третий житель нашей страны – таджик, каждый десятый – узбек. И чтобы оказаться здесь им требуется лишь перейти с одного берега Пянджа или Амударьи на другой. Только, пожалуйста, не заверяйте меня, что подобные вещи не в вашем характере.

Ленинград закусил губу, пытаясь найти ответ, а Дауд продолжил:

- Что поделать – у славы громкие трубы. И боюсь, это пока вы, к моему большому сожалению, не осознаете главного. Выбора нет не только у нас. Выбора нет у вас. Вы не можете нас не поддержать. Причем всеми доступными вашей великой стране средствами.

- Что отец не терпел и сто лет назад, и не терпит сейчас – так это шантажа, - холодно бросил Петр, - И по странному стечению обстоятельств люди, решившие с ним поиграть в такие игры, после этого жили недолго… или интересно.

- Вы совсем не прикоснулись к пирожным. А они, право, стоят внимания! Вы меня не совсем поняли. Никто из нас и в мыслях не решится угрожать или обманывать вашего батюшку. Я лишь озвучиваю возможные варианты. Либо Афганистан будет ему дружеским государством, либо сюда – в его подбрюшье - придут американцы. Если при этом власть возьмут фанатики, желающие обрушить нашу страну в прошлый век – то картина станет еще интереснее. То, что дает СССР преимущества сейчас – распахнутые границы, этническая близость народов – станет его уязвимыми местами. Если вы не остановите их здесь, то через несколько лет получите волнения в ваших мусульманских республиках. Быть может, даже теракты в Москве, Сталинграде, на ваших улицах… Хоть одна только мысль об этом меня повергает в ужас.

«Хорошо говорит. Мягко стелет».

И все же после бредовых фантазий Тараки в эти, выглядевшие вполне логично, построения верилось с трудом. С другой стороны – отец всегда говорил, что тот, кто не хочет сражаться на дальнем рубеже, тот рано или поздно будет биться у столицы, на пепелище своего дома.

Другое дело, что эту войну выиграть будет невозможно. Ее лишь можно будет вести постоянно.


***



Невеселые размышления прервал истошный женский вопль, и крики:

- Еще одну обрызгали!

- Он! Вот он!

- Ловите его!

Мимо ветром пронесся и тут же исчез за поворотом какой-то мальчишка. За ним бежали люди.

Отбросив в сторону газету, Петр бросился к своим спутницам, которых уже начали обступать прохожие. Дилсуз теперь тихо выла на одной ноте, вцепившись руками в собственные колени. По неприкрытой юбкой коже ног сползали капли прозрачного густого масла, оставляя за собой характерный беловатый след. Теперь Брагинский сам едва удержался от вскрика – серная кислота!

- Нужна вода. Чистая, проточная, много. И содовый раствор, - осторожно подхватив Таджикистан на руки, он спросил, - Здесь есть рядом больница?

Кто-то – лица окружающих сейчас все казались размытыми пятнами - отозвался:

- Через две улицы. Я покажу.

- Тебя не зацепило? – поднял Ленинград взгляд на застывшую рядом истуканом Афганистан. Впавшая в оцепенение Шарбат долго пыталась понять, что он имеет в виду.

- Ты меня слышишь? На тебя не попало?!

- Едва ли, - произнес кто-то сзади, - Нападают на тех, кто одевается по-европейски.

- Нет…. кажется. Если только на одежду… - наконец, прошелестела она.

- Бегом переодеваться! – Чуть споткнулся, зацепившись за разбросанные по асфальту какие-то листки, - Что за…!

С криво обрезанных лоскутьев дешевой бумаги на него опять взглянуло будущее:


«Долой сторонников ленинизма! Долой эксплуатацию Востока и западный империализм!»
«Смерть шпионам социал-империализма! Смерть шпионам США и русского ГПУ!»





Примечание:

Сердар - название правителя, вождя в Средней Азии, Иране и некоторых тюркских странах. Может переводиться, как «принц, князь».

Текст листовок, а также слова Тараки про пустые мечети и "путь СССР за 5 лет" - реальны.


запись создана: 18.04.2015 в 16:42

Вопрос: Спасибо?
1. Да.  6  (100%)
2. Нет  0  (0%)
Всего: 6

@темы: APH, "Шурави", гет, Франция, Таджикистан, Санкт-Петербург, Россия, Мое творчество, Афганистан, Англия, Америка, NC-17, Hetalia

URL
   

Уголок болтологии

главная