123-ok
Автор: 123-OK
Фэндом: Hetalia: Axis Powers
Пэйринг или персонажи: Россия (ака СССР)/Афганистан (ОЖП), Россия/Америка (не основной), Англия, Таджикистан (ОЖП)
Рейтинг: NC-17 (за сцены насилия, не за эротику)
Жанры: Гет, Джен, Слэш (яой), Драма, Философия, Даркфик
Предупреждения: Смерть персонажа, OOC, Насилие, ОЖП

Описание:
Последняя война СССР.
Шурави (букв. "советский") - афганское название советских специалистов и служащих Советской Армии, мобилизованных для войны в Афганистане.

Посвящение:
Vah-vah - автору заявки:
ficbook.net/requests/193803


Публикация на других ресурсах:
Где угодно, но пришлите, пожалуйста, ссылку

Примечания автора:
Образ Брагинского-СССР и его соотношение с РИ - соответствуют таковому в "Звезда белая, звезда красная", т.е. фанфик может читаться, как вбоквел.
ВНИМАНИЕ - работа написана на историческом "обоснуе" и касается не самой светлой и однозначной страницы нашей истории.


Главы 1-4
123-ok.diary.ru/p203086041.htm






Королевство Афганистан, Пагман,
31 августа 1926 года



- Иван, вы совершенно невозможны! Немедленно спускайтесь и перестаньте позорить себя и меня!

Вот уже полчаса Старк оглашал подобными просьбами и угрозами всю улицу, веселя собравшуюся вокруг небольшую толпу - есть сцены, для понимания которых не требуются переводчики.

Сидевший на дереве вместе со здешними мальчишками Брагинский – от грязи такой же живописный, как и они – впрочем, хохотал не меньше.

Шарбат на кружащего вокруг дерева советского полпреда и сидевшего на ветке, как большая взъерошенная кошка, Россию, смотрела круглыми глазами и прикрыв рот рукой. Конечно, Дилсуз как-то упоминала, что Брагинский – «порой – наивен, как дитя, которое не понимает простейших вещей», но вот такого поведения от него не ожидала.

Великие державы всегда вели себя или чрезмерно чопорно, или демонстративно неуважительно, нарушая обычаи покоренных народов.

Тем более сложно было представить в подобной ситуации Россию – по крайней мере того Россию, каким его знала Шарбат. И - судя по ранним стихотворным упражнениям самого Старка – того, какого знали сами русские.


Люблю мой север синеокий —
И грусть полей, и тёмный бор,
И струй речных с густой осокой
О чём-то тихий разговор.
Люблю молчанье ночи белой,
Когда так чёток каждый путь,
Когда в природе помертвелой
Витает призрачная жуть,
А синий бор, загадок полный,
Стоит задумчив и высок,
И с заунывной песней волны
Сквозь сон взбегают на песок;
Гусей весенних вереницы
Летят в озёрные края…
То север, север бледнолицый,
Немая родина моя…



И все же это был именно Брагинский – хоть и с растрепанными волосами, ссадинами на носу и лбу, весь покрытый пылью и в изгвазданной, но явно хорошей одежде.

- Товарищ Брагинский! Только представьте, какого о вас тут будут мнения!

- Если бы меня интересовало чье-то мнение – я был бы мертв в день собственного рождения! - безмятежно отбрили сверху. После чего оттуда свалился ботинок.

Хороший такой ботинок, дорогой – видимо, в СССР воплощения тоже не обижали. Несмотря на заявленный атеизм и тот факт, что наличие таких «личностей» не вписывалось в «научную картину мира».

Старк поднял потерянную часть гардероба и, судя по выражению лица, уже готов был запустить ею в несносного подопечного. Поэтому Шарбат все же решилась заговорить, благо языками воплощения владели лучше людей:

- Спуститесь, пожалуйста, господин Брагинский. Слишком уж много внимания вы…

Прежде чем она успела закончить, Россия одним плавным, быстрым движением - не обращая внимания на разочарованный свист и гвалт ребятни - соскользнул на пыльную дорогу и направился прямо к ней. Лиловые глаза на пыльном лице светились тем искренним любопытством, которое бывает только у детей. Вот только сила в этом теле скрывалась явно не детская.

- Ты – Афганистан, верно? – Спросил Союз и ухватился за край паранджи с явным намереньем стащить ее прямо на глазах у толпы. У Шарбат даже дыхание перехватило при мысли о последствиях.

Старк тоже ахнул и все же врезал Брагинскому по пальцам ботинком, а потом оттащил назад:

- Я же говорил, что тут нельзя прикасаться к людям, если они тебе не родственники! Тем более – к женщинам! И тем более пытаться ее раздеть посреди улицы! – прошипел он по-русски, а потом заговорил уже на пушту, - Простите нас, госпожа, - намного громче и явно обращаясь не к Шарбат, а к резко умолкнувшей и насторожившейся толпе. – Мой друг здесь впервые и здешняя жара на нем отразилась не лучшим образом.

- Но мне же интересно… - обиженно протянул Союз и теперь Шарбат окончательно уверилась, что перед ней точно не Россия, даже сильно приложившийся обо что-то головой.

Нет, Брагинский действительно говорил что-то про «дитя всех живущих в его доме народов» – но столь буквального воплощения его слов она не ожидала. Радовало только, что, по словам Старка, Союз быстро взрослеет.

- Если тебе интересно – не нужно было сбегать, - проворчал полпред, пытаясь придать подопечному более презентабельный вид.

- Ты тоже думаешь, что народ и страну можно узнать, сидя во дворцах и обмениваясь лживыми комплиментами с политиками? – неожиданно «взрослым» тоном спросил Союз, и Шарбат взглянула на него уже куда внимательнее. Неужели все произошедшее и впрямь было спектаклем? – Поверь, за этот день я узнал об Афганистане больше, чем за неделю твоих лекций. А главное, - сверкнул он зубами, особо выделившимися на темном лице, - мне было весело.

- Ну, в этом я не сомневаюсь, - вздохнул Старк, разглядывая висевший на последней нитке левый рукав.

- Хотя я совсем не прочь увидеть ее без этого… всего, - добавил Союз и опять с детской непосредственностью спросил, - зачем они вообще носят все эти мешки?

- Сам завтра узнаешь, - не выдержала Шарбат, - когда кожа сползать начнет. И здесь еще не бывает пылевых бурь.

Теперь уже оба шурави уставились на нее с искренним удивлением, а потом полпред тихо простонал, представив, как будет выглядеть Брагинский на завтрашнем обеде.

Солнце садилось. Народ расходился.




***





- Дорогая, ты же знаешь, что опаздывать невежливо. Теперь мы сможем выйти лишь к десерту.

Афганистан встретила сама королева Сорайя и по принятому обычаю, будучи хозяйкой дома, сняла с нее паранджу.

- Д-да… - чуть заикаясь от неожиданности, ответила девушка, не понимая, что ее удивило больше – то, что королева ждала ее у ворот или то, что она решилась спуститься сюда в платье по европейскому образцу, - Вам нужно быть осторожнее, моя госпожа. Если вас увидят…

Королева только пожала оголенными плечами:

- Тот, кто будет недоволен – не поверит своим глазам, да и просто меня не узнает. А прочие не удивятся. Жаль, что их пока слишком мало – и все они поместились за небольшим столом. Но довольно разговоров. Пойдем, ведь нам еще нужно тебя переодеть.

- Зачем? На мне и так мое лучшее…

Недоумение, впрочем, быстро прошло при виде подобранного платья – тут же сменившись негодованием.

- Это. Я. Не. Надену.

В своем кругу знать, конечно, может сколько угодно сходить с ума, но заставлять и ее тоже носить это полупрозрачное непотребство, к тому же напоминавшее о с таким трудом изгнанном Керкленде – верх наглости. Как будто ей не хватает извечного влияния Ирана, из-за которого в ее стране персидским языком владеют больше и лучше, чем пушту. И теперь ей снова предлагают отказываться от себя самой ради сходства с бывшим хозяином.

- Дорогая, это не обсуждается, - спокойным, но тем самым, возражать которому не осмелишься, тоном ответила королева.

После чего уже мягче добавила:

- В следующем году мы отправляемся в большое путешествие. В том числе побываем в крупнейших городах Европы. Ты едешь с нами. И мне не хотелось бы, чтобы они видели в тебе лишь какую-то дикую девочку с окраины цивилизации. Считай это своего рода подготовкой.

Шарбат невесело усмехнулась, вспомнив слова Англии:

- Вы и впрямь думаете, что если я стану выглядеть и вести себя, как европейцы – то они сочтут меня за ровню?

- Попытка – не пытка, - все также спокойно произнесла Сорайя и сделал знак служанкам.

«Легко сказать».

Афганистан так и не могла понять, как она относится к Сорайе Тарзи. С одной стороны королева была умна, образована, обходительна и, как положено хорошей жене, являлась верной поддержкой своему супругу, без страха сопровождая его и в мятежные провинции и во время войны с Англией. Навещала госпитали, заботилась о сиротах, открывала школы для девочек и помогала своей матери в издательстве первого журнала для женщин «Эршад-ун-Нисван».

С другой – Сорайя откровенно увлекалась образом жизни неверных и вместе с полезными вещами готова была перенимать у них и вещи бесполезные, а порой и вредные. А влияние ее – единственной жены правителя, что уже противоречило тысячелетним обычаям здешних мест - на своего мужа было огромным. Однажды Аманулла-хан прямо обмолвится:

- Я ваш король, но я лишь министр [вашего] просвещения, тогда как королевой является моя жена.

Пока девушки помогали Шарбат надеть это злополучное платье райского цвета и укладывали заново волосы, королева, устроившись в кресле неподалеку, перебирала какие-то письма. Когда шелест ткани стих, она подняла голову и улыбнулась:

- Аллах велик, ты воистину родилась в зеленом, моя девочка.

Цвет первой зелени и впрямь очень шел Шарбат с ее смугловатой кожей и большими, зелеными же глазами. И глядя на себя в зеркало, она не могла себе и солгать – и платье, и подобранные украшения, и несколько легкомысленная прическа были ей к лицу.

Но при мысли, что она покажется в таком виде перед чужими мужчинами, которые к тому же невольно будут сравнивать ее с «женщинами своего круга», почти болезненно сводило все внутри.

- Ни о чем не думай, - пробормотала королева, поправляя ей выбившуюся прядку, - Старк отлично понимает, какую честь ему оказали этим приглашением, а Ро… Союз, кажется, еще просто не дорос до того, чтобы смотреть на женщин.

- Как он вам?

Королева наморщила нос, а потом все же не удержалась и рассмеялась.

- Признаться, я думала, что «Красная Россия» - это такое образное выражение.

- Он все-таки обгорел?!

- Полыхает, как маковый цвет. Но на самом деле тут странно, что прежний Россия от такой беды не страдал. Он всегда был так бледен, как в последнюю нашу встречу?

- Да. Хотя тогда он был еще и болен. Впрочем, куда сильнее меня интересует не это.

- Почему он так изменился? Как прежний Россия отнесся бы к поведению России нынешнего? Отец тоже вчера весь вечер об этом думал. И никак не мог дождаться этой встречи. Прямо сейчас, наверное, не дает Брагинскому и минуты покоя.

«Но и прямо его никогда не спросит».

- Почему он на это пошел? Ведь для него это сродни самоубийству.

- А может - единственный способ остаться в живых? – Опять легко пожала плечами королева, - Как говорят «Если не можешь подавить бунт – возглавь его». Но довольно разговоров. Мы и так уже задержались.







Королевство Афганистан, Пагман,
01 сентября 1926 года





- Признаюсь, меня несколько смущает нынешняя политика вашего руководства. Его заявления весьма… оригинальны и они, будем говорить начистоту, оттолкнули от вас многие влиятельные страны. Но в то же время воплотить все эти громкие заявления в реальность никто не спешит.

Пользуясь тем, что у Брагинского рот оказался занят пирожным, ответил Старк:

- Империалистическая и Гражданская войны нанесли всем народам СССР огромнейший урон. Поэтому партия и товарищ Ленин сочли, что с масштабными реформами стоит несколько повременить, позволив экономике оправиться перед этим колоссальным рывком. К тому же, - скользнул он взглядом по Ивану, - детей в школу положено отдавать лет с 7, а не с рождения.

Союз возмущенно фыркнул на последнюю фразу, разбрызгивая капли чая и крошки изо рта.

- Я не ребенок!

Королева прикрыла лицо веером из больших павлиньих перьев, на лице у ее отца не дрогнул ни мускул, а Шарбат опустила глаза и стиснула в пальцах зеленый шелк. Почему-то эти мелкие выходки со стороны Брагинского вызывали у нее странное смущение и досаду. Сознательного неуважения в них не было ни капли, но… почему-то ей казалось, что таким поведением Союз позорит не только себя, но и ее. Хотя, что у них общего?

Хвала Аллаху, Аманулла-хан из-за срочных дел ушел сегодня рано и большую часть этого «представления» не видел. Но и не слышал многих странных слов, которые Союз ронял беззастенчиво, и не слишком заботясь, как их могут воспринять собеседники.

Поняв, что над ним смеются, Брагинский обиделся, окостенел, стал вести себя нарочито опрятно. Но надолго его – все это понимали - не хватит.

Сама же Афганистан весь вечер просидела, как на иголках. Малая комната для приема гостей была обставлена в европейском стиле, как и сама эта встреча – и все это Шарбат изрядно стесняло и вынуждало вести себя неестественно. В итоге большую часть времени она тенью просидела на своем месте, почти не вмешиваясь в разговор – из опасений сделать или сказать что-то не то. И любопытные взгляды, что иногда бросал на нее Союз, делу совсем не помогали.

Свет играл на столовых приборах, дрожал на боках тонкого фарфора и на золоте ее украшений.

- Да, думаю – это уважительная причина, - наконец, заговорил Махмуд Тарзи, - и все же каким образом все заявленные лозунги собираются приводить в жизнь? По моему опыту – пусть он не идет ни в какое сравнение – реформы стоят очень дорого, далеко не всем по душе и полного успеха не гарантируют.

- Хоть я и участник событий Великого Октября, но сейчас уже не столь близок к руководству страны, чтобы знать что-то больше того, что известно обычным гражданам. Поэтому что я могу сказать сейчас? Лишь то, что индустриализация будет проводиться по утвержденным планам длительностью пять лет каждый. И что списки возводимых объектов и источник ресурсов будут согласовываться на каждую «пятилетку». Многие товарищи считают, что для «Великого перелома» достаточно выполнения четырех-пяти пятилетних планов, но есть и те, кто верят, что хватит одного-двух.

- За пять-десять лет пройти путь, который у других стран занял сто или даже триста? – удивленно спросила королева.

- Воля партии несокрушима. И у нас уникальный народ, да… - опять скосил полпред глаза на хмурого Брагинского, который тоже решил высказаться.

- Выбора у нас нет. Или я провожу индустриализацию, или империалисты мне голову открутят.

Тарзи перевел взгляд на него, поправил на переносице тяжелые очки с круглыми стеклами.

- Да и для Мировой революции нужна не только распродажа ценностей царской семьи и разоренных храмов, полагаю? И МССР – Мировой Советской Социалистической Республики, как на самом деле звучит ваше имя – так не создашь?

От этих слов – в обычной ситуации для министра иностранных дел, особенно для велеречивого Тарзи, немыслимых – у Старка вытянулось лицо, а Россия мигом «повзрослел». Видимо, подобные выпады были для него не в новинку и серьезность их он под сомнение не ставил.

Начинался действительно серьезный разговор.

- Если вы читали мою Конституцию – то отлично знаете, что зовут меня все же СССР. МССР – дело отдаленного будущего и столицей ее вполне может стать не Москва, а Берлин, Лондон, Вашингтон или даже Пекин и Токио. И Мировая революция вовсе не означает непременного вооруженного захвата власти или территорий. Хоть в России все и вылилось в такую форму. Мировая революция будет вызвана не политикой какой-то страны, а нарастающей глобализацией, из-за которой рано или поздно тесно переплетутся между собой экономики и культуры всех народов. После чего неизбежно возникший – из-за особенностей капитализма и ограниченности ресурсов – кризис приведет к революционным движениям и к реформам по всему миру, к пересмотру уже сложившейся глобальной системы. Неважно как будет называться эта новая система. Главное, чтобы по своей сути она была коммунистической. И таковой она будет.

- А если мировая система не будет пересмотрена?

Брагинский пожал плечами:

- Что ж… тогда здравствуй, новый каменный век или в лучшем случае Средневековье - так как ресурсы Земли не безграничны. Здесь я согласен с мальтузианцами. Но совершенно не согласен со сделанными ими предложениями – с ограничением рождаемости, перераспределением ресурсов в пользу развитых народов и тем более – с физической ликвидацией «народов второго сорта». И дело здесь не в мещанской морали и показном гуманизме. Всей этой толстовщиной и достоевщиной я, в отличие от России, не страдаю. Просто это тупик. Тупик и для цивилизации, и для человечества в целом. Переведение проблемы на другой уровень, а не ее решение. Разорвать порочный круг можно или полным изменением системы хозяйствования, или выходом человечества в космос, через освоение им ресурсов иных планет.

Все это было сказано спокойно, с полным осознанием значения слов и своей уверенности в них. Лишь под самый конец речи Шарбат осознала, что слушает с раскрытым ртом, а на щеках у нее цветет тот же румянец, что и почти полвека назад, когда Брагинский внезапно улыбнулся ей, прячущейся в коридорной тени. Поняла это и разозлилась. Остро захотелось сказать какую-нибудь гадость, лишь бы развеять этот морок и убрать эту самоуверенность из его голоса. Как может человек или даже воплощение страны говорить так, словно он – неуязвим и бессмертен, всеведущ и всемогущ?

- Вы думаете это и впрямь возможно? – в голосе Сорайи Тарзи теперь звучало даже не удивление, а недоумение, - Признаюсь, я вас слушаю, как какого-то сказочника. И не могу понять, во что мне не вериться больше – в полеты на другие планеты или в озвученный вами идеал пересмотра этой, еще даже не созданной мировой системы. Право, я ставлю на последнее – ваша европейская наука приучила нас к чудесам… Но о людях вы рассуждаете – и сейчас, и вообще - так, словно они или вы сами с другой планеты.

- Когда к принятию того или иного решения подталкивает вопрос жизни или смерти – люди склонны внимать голосу разума. К тому же задачей партии и моей является воспитание нового человека – смелого, самоотверженного, бескорыстного, образованного, который поможет человечеству облегчить данный переход.

- Стало быть, обычные люди вам не по нраву и вы хотите их «исправить»? Пророк учил, что по земле ходит огненный дух, который отказался поклониться Адаму, как высшему творению Аллаха, и был за это низвергнут с небес… - Шарбат поняла, что говорит вслух лишь, когда все присутствующие обернулись к ней.

- Нет, боюсь, что вы не совсем правильно… - торопливо заговорил полпред, тогда как Брагинский улыбнулся – как-то странно и победительно.

- Ты тоже считаешь меня Сатаной или его слугой?

- Есть и другие, кто так считает? – Шарбат вздернула подбородок выше, чтобы не видеть устремленных на нее взглядов. На спине выступил пот, платье начало липнуть к коже.

- Да, - весело ответил Союз, - Только обычно меня обвиняют в преследовании религий и разграблении храмов, растлении женщин и молодежи, разрушении традиционного уклада жизни народов и тем самым - в уничтожении этих народов. Ведь дремучесть и отсталость – тоже привычная часть «образа жизни» большинства стран Земли. Как можно их лишать этой «уникальной черты»? Но вот такое вот обвинение мне, если честно, в новинку. И уж оно-то совершенно несправедливо! Ведь если бы я считал людей неспособными развить в себе лучшие качества и победить свои пороки – то не начал бы и огород городить!

- Как же ты собираешься одолевать людские пороки, если отказываешься от великих учений прошлого? Неужели ты и впрямь думаешь, что коммунизм сможет заменить хотя бы христианство?

Брагинский улыбнулся – знакомо; так, что из-под раскрасневшихся, искусанных губ – показались зубы.

- Все эти «великие учения» – простая говорильня, которая за тысячи лет не дала миру ровным счетом ничего. Человеческие слабости произрастают из нищеты и темноты народных масс, в которой они пребывают. В которой их держат. Если дать низам поистине хороший хлеб и не зрелища, а образование, а верхи держать под неусыпным контролем – то уже через пару поколений вы не узнаете человечество!

- «Накорми, а потом требуй от них добродетели», как говорил Великий Инквизитор. И почему любая Утопия, порожденная разумом ваших ученых мужей – всегда темница со стеклянными стенами между камерами и всеобщими доносами? – негромко произнес Тарзи, но его вопрос остался без ответа.

Шарбат рассмеялась, не чувствуя охватившей все тело мелкой дрожи:

- Ты считаешь, что все бедные – благи, а богатые – нечисты? Но ведь это не так. Есть те, кого не облагородит никакое богатство и знания, а есть те, кто и в хижине, и во дворце – чист и праведен. Дав людям хлеб и тепло, и свободу, и знания, ты не исправишь их и на маковое зерно. Ты лишь… как ты сказал «поднимешь проблему на другой уровень», где человек, лишенный потребности тяжело трудиться, будет маяться от праздности, или же его пороки придется объявить добродетелями. Когда человек не чувствует себя счастливым – нет такого хлеба, что утолит его голод.

- «А вне Бога и его благодати – счастья человеку нет». Слышали – знаем. Правда, в Европе давно уже нет тех, кто говорил бы эти слова с подобной искренностью и верой. Бог и традиция мешают им еще больше, чем мне.

Шарбат стиснула руки в кулаки и заставила себя взглянуть Брагинскому прямо в глаза. Наверное, это была лишь игра света, но ей и впрямь на миг почудилось, что в глубине его зрачков видны отблески пламени, да и вся фигура будто объята огнем.

Они оба раскрыли рты, но прежде чем успели произнести хоть слово, вновь зашуршал веер и сквозь бухавшую в висках кровь донесся голос королевы:

- Думаю, стоит отложить этот разговор на другое время. К чаю он не годится совершенно. Леонид Никола-йе-вич, - растянула Сорайя чуждое для родного языка сочетание звуков, - Как идут дела у вашего друга-исследователя, для которого вы просили разрешения на посещение Нуристана?

Старк перевел дыхание и тоже с радостью переключился на другую тему:

- Товарищ Вавилов сейчас находится в родном краю вашей матушки, в Сирии. Передает приветствие из дорогого вашему сердцу Дамаска и еще раз благодарит за возможность исследовать здешнюю природу, даже в самых дальних и горных провинциях. Насколько мне известно, все собранные материалы будут использованы при написании большого научного труда.

- Надеюсь, мы получим от него экземпляр этой книги. Я действительно возлагаю на его исследования земледельческих культур Афганистана большие надежды.

Разговор вернулся в прежнее русло. Союз опять начал дурачиться, и Махмуд Тарзи больше не пытался спровоцировать его на откровенность. Судя по задумчивому выражению лица, ему требовалось время, чтобы как следует обдумать уже услышанное.



***




Странные гости, наконец, ушли, и Шарбат тоже собралась на женскую половину, но внезапно раздавшиеся в тишине слова заставили задержаться:

- Когда или если он войдет в полную силу, это будет страна страшная, но великая. Или великая, но страшная.

Махмуд Тарзи рассеяно приподнял небольшую свою папаху и, смахнув пот со лба, водрузил ее обратно.

- Пока единственное в чем он преуспел – наживание себе врагов, - холодно ответила Шарбат, еще злая на Брагинского за их разговор, - Хотя, возможно, мне и не стоило…

- Нет, ты сказала все правильно. Я и сам часто думаю об этом. В жизни твоего народа нужны перемены – не спорь, пожалуйста - они нужны. Но какова может быть цена? Еще лет десять назад Россия считалась самой строгой и стойкой в вере страной Европы, а что твориться на ее земле сейчас? Что за противное Творцу безумие там творилось все эти годы? Как нам отделить зерна от плевел? Как взять нужное, но не потерять себя? Ведь он совершенно прав – в Европе любая религия сейчас лишь временный попутчик, отмирающий обычай, уже лишившийся корня и смысла. Но…

- Но при этом они сильнее всего остального мира вместе взятого. Откуда у них – даже не у неверных, а у безбожников такая мощь, такой ум и такое богатство?

- Верно… Меня, - вздохнул министр, - нельзя назвать особо твердым в вере, но порой и мне, когда я встречаюсь с их послами, кажется, что я говорю с людьми, давно отдавшими свои души во власть Иблиса. Но интересно было бы узнать, чем Марид подкупил такого, как Россия? Неужели было достаточно заурядного золота или жажды власти? Он не выглядел тем, кого можно купить так дешево.

Шарбат промолчала. Хотя об ответе догадывалась.

Все воплощения любят своих людей и хотят сделать их счастливыми. Вот только как выглядит счастье для европейцев, в чьем небе есть лишь небесные светила и пустота?

- Меня куда сильнее волнует – как жить возле такого "подарка судьбы".

- Как возле открытого пламени, - устало усмехнулся Тарзи, - Про русских часто говорят, что они – огонь в ледяной оправе, под спудом морали и царской власти. И так оно и есть - людям с меньшей волей к жизни и страстностью желаний не выжить в их краю. Революция это ледяное стекло расколола, а большевики старательно подливают в огонь масла и остановятся лишь, когда у самих пятки затлеют. Но это будет их проблемами. Ты же любуйся на него издали, грейся, готовь пищу. Но пусть Аллах всемогущий и всеведущий избавит тебя даже от мысли погрузить в пламя руки или отнестись к нему без должной серьезности. Как бы странно или смешно он себя не вел.





Вся Русь - костер. Неугасимый пламень
Из края в край, из века в век
Гудит, ревет... И трескается камень.
И каждый факел - человек.
Не сами ль мы, подобно нашим предкам,
Пустили пал? А ураган
Раздул его, и тонут в дыме едком
Леса и села огнищан.
Ни Сергиев, ни Оптина, ни Саров -
Народный не уймут костер:
Они уйдут, спасаясь от пожаров,
На дно серебряных озер.
Так, отданная на поток татарам,
Святая Киевская Русь
Ушла с земли, прикрывшись Светлояром...
Но от огня не отрекусь!
Я сам - огонь. Мятеж в моей природе,
Но цепь и грань нужны ему.
Не в первый раз, мечтая о свободе,
Мы строим новую тюрьму.
Да, вне Москвы - вне нашей душной плоти,
Вне воли медного Петра -
Нам нет дорог: нас водит на болоте
Огней бесовская игра.
Святая Русь покрыта Русью грешной,
И нет в тот град путей,
Куда зовет призывный и нездешной
Подводный благовест церквей.





Примечания:



Автор напоминает, что слова персонажей далеко не всегда выражают авторское мнение по тому или иному предмету и не претендуют на изречение сферической истины в вакууме.


«Хоть я и участник событий Великого Октября»:
После февральской революции Л.Н. Старк редактировал большевистскую газету «Волна» в Гельсингфорсе, распространявшуюся среди матросов Балтийского флота и пользовавшуюся у моряков большой популярностью. Проявил журналистские и организаторские способности, давшие затем основание назначить его комиссаром информационного агентства.
25 октября (7 ноября) 1917 года отряд из 12 балтийских моряков под командованием комиссара Военно-революционного комитета Леонида Старка занял здание Петроградского телеграфного агентства на Почтамтской улице. Первые сообщения о революционных событиях в России, написанные Старком, были оперативно переданы агентствам и газетам всего мира.


Идея создания МССР
была записана в Конституции СССР 1924 года, но уже в 1925 году политический курс меняется на идею «строительства социализма в отдельно взятой стране». В 1929 году в ходе внутрипартийной борьбы наиболее ярые сторонники идеи мировой революции были отстранены от власти, а в Конституции 1936 года МССР уже не упоминается.

«Накорми, а потом требуй от них добродетели», как говорил Великий Инквизитор.


Имеется в виду персонаж из вставной притчи романа «Братья Карамазовы» Достоевского. Слова обращены к пришедшему второй раз в мир Христу, которого христианин-Инквизитор отправляет на костер, как еретика.

«вы просили разрешения на посещение Нуристана»

Нуристан (Карифистан) с 1919 года был провинцией, закрытой для посещения иностранцами.
По итогам нескольких советских экспедиций, прошедших в 1924-27 годах, генетиком и селекционером Николаем Вавиловым была написана монография «Земледельческий Афганистан».

В фанфике использован отрывок из стихотворения М.Волошина «Китеж», 1919 года.







Веймарская республика, Берлин
1928 год




«Если бы у Европы было свое воплощение, то его или ее глаза бы цвета воды. Светло-серые, как дождь или синие, как море и все эти реки с озерами. Интересно, понимают ли европейцы, каким сокровищем владеют?»

В Афганистане вода была такой же ценностью, как в иных странах – земля.

Ведь что такое земля без воды? Бесплодный рассыпающийся песок или спекшаяся глина.

Европа же вся была укутана в зеленые и синие цвета, цвета жизни и воды.

А коптящие небо фабрики и огромные, чудовищно грязные города, в которых люди жили буквально друг у друга на головах, на этом райском фоне смотрелись подпалинами, уродующими прекрасный ковер.

Но такие странные противоречия царили тут повсюду.

В центрах городов были чистые мощеные улицы, освещаемые сотнями беспламенных фонарей; по ним сновали самоходные коляски, дома выглядели, как картинки, блестели зеркалами витрины. Здесь горели яркими цветами театральные плакаты и вывески кафе, работали университеты и ратуши.

Но нищета и убогость жизни обычных людей поражала. Даже ее, Шарбат, каждый год сражающиеся на пересыхающих полях за кусок хлеба крестьяне и кочевники не были так бесправны и бедны, как простые европейцы. У афганцев, по крайней мере, были дома и наделы земли – хоть значительную часть урожая и приходилось отдавать, и еще их плуги и оружие – каким бы простым оно не было.

«Почему они вообще покинули свои дома и поля ради того, чтобы жить в этой городской грязи?»

Европейские рабочие не имели и этого. Даже жалкие коморки, в которые они набивались целыми семьями, редко были их собственностью, а оружие, которым они покорили весь мир, старательно отнималось и пряталось под замок.

«Но, если все те ужасы, которые здесь рассказывают про Великую войну, произошли на самом деле, то возможно, это и к лучшему. Хотя про СССР тут тоже чего только не рассказывают. И если хотя бы часть из этого была правдой – меня бы уже на свете не было».

Вопреки опасениям и подозрениям Шарбат, встречали королевскую семью вполне дружелюбно и почтительно. И не только элита, но и обычные люди, которые тут были крайне любопытны. Даже в Британии, хоть сам Керкленд и не почтил своим присутствием ни приема, ни прогулок.

И с каждым посещенным городом в глазах королевской четы и их спутников все ярче проступал восторг. Тогда как сердце Шарбат как никогда снедали сомнения.

Она отлично понимала, чем хорош здешний уклад жизни. Своими глазами видела, какие грандиозные сооружения тут создавались, какие произведения искусства, какое оружие.

Но видела и то, что живет здешний люд едва ли лучше других народов, от созидаемых учеными мужами благ не получая практически ничего. Зато он уже был оторван от земли, от корней, от Творца – семьи легко рассыпались на части, клановые связи дробились, мужья и жены были одинаково распущены, старшие не заботились о младших, а младшие не уважали старших.

Так стоила ли овчинка выделки?

«И неужели за это – за возможность истыкать свою землю уродливыми городами и заводами, и загнать в них людей, чтобы они метались среди серых стен, не видя солнца и зелени – продал свою душу Россия?»

Впрочем, об условиях сделки можно было только гадать, но сам ее факт здесь, в Европе, становился все более очевидным. Чем больше представало перед Шарбат стянутых железными дорогами городов – серых громадин в оправе черных чугунных решеток и мраморе набережных – тем явственнее ощущалось тут присутствие недоброго огненного духа. Самоуверенного и надменного, но умнейшего и талантливого. Недаром он был единственным из джиннов, кто поднялся так высоко, выше даже сотворенных из ясного света ангелов.

И именно это неукротимое пламя полыхало в сердцах людей запада, в горнах их огромных доменных печей и лампах многочисленных лабораторий.

А еще были сны - странные и страшные, которые начали терзать Шарбат с самого приезда в Англию.

Возможно, причиной их были обычные переживания и усталость – от частых переездов, от новых впечатлений, от необходимости вести себя непривычно.

Шарбат мало что помнила из этих снов. Обычно они оставляли после себя лишь мучительную тяжесть в душе и один-два ярких образа.

Однажды это были две упавшие с чьего-то флага звезды, от пламени которых вспыхнул весь мир. Шарбат ясно помнила, как от немыслимого их жара в прямом смысле слова испарились ее руки.

В другой раз явилась живущая несколько столетий супружеская чета, злая пародия на Адама и Хавву. Если вторые породили род человеческий, то первые – свирепых чудовищ, питающихся человеческой кровью. Но чудовищ очень соблазнительных, умных… как здесь говорят «элегантных». И бессмертных. Хоть эта бессмертная жизнь была лишена солнечного тепла, возможности продолжить свой род естественным образом и все время нуждалась в свежих жертвах.

Но, видимо, род этой нежити был европейцам чем-то дорог и близок. Поэтому Шарбат не удивилась тому, что со временем люди запада перестали видеть в вампирах лишь чудовищ, которых так боялись их собственные предки. И стали воспринимать тварей ночи как высшую форму разумных существ, а вовсе не как лютую нежить, для которой человек – лишь лакомое блюдо.

Впрочем, Тарзи ведь предупреждал, что рано или поздно европейцы сбросят личину показной праведности. И о том же самом говорил Союз – прямо созданный, как вызов людей Творцу, как символ того, что люди могут обойтись без помощи каких бы то ни было сверхъестественных сил. Все же он сказал тогда правду – создать такое государство могли лишь те, кто в человека верит больше, чем во что-либо иное.

Задумка с очень предсказуемым финалом – хоть сами шурави поймут это только, когда Союз прикажет долго жить.


Бивни черных скал и пещер тупой оскал -
Человек среди гор ничтожно мал.
Он ползет наверх, он цепляется за снег,
За туман и за воду быстрых рек.

Он до цели доберется,
По своей пройдет стезе,
Он дотронется до солнца,
Сокрушит преграды все.

Он кричит богам: «Я не должен больше вам,
Я смогу все понять и сделать сам»!
Эхо этот крик подхватило в тот же миг,
Унесло и разбило о ледник.

Треснула скала, и лавина вниз пошла,
И его как песчинку унесла.



Иногда Шарбат виделся бредущий по узким мощеным улочкам здешних городов мужчина странного вида - высокий и тощий, с разноцветными глазами. И левый, зеленый у него был совершенно безумен, а правый – пуст, черен и мертв. И всякий раз этот странный незнакомец шел по своим делам, играя тростью с изображением черной собаки и совершенно не смотря по сторонам – ему и без того все было здесь знакомо. Это был его город и его люди.

Бывал в этих снах и Россия.

Проносился среди пустынной и гладкой равнины или глухого страшного леса всадником на красном, как кровь или пламя, коне. Второй конь – серебряный, как висевшая в черном небе луна – летел по правую руку. Третий - черный, как это небо и эта ночь, и почти с ними сливающийся – держался по левую.

Вокруг тонких крепких конских ног кружил серебристо-серый поток. Волки – щенки, молодые, матерые и битые жизнью – петляли среди деревьев или высокой жесткой травы. Взвизгивали, выли, хрипели. Блестели слишком умными для зверей глазами. Скалили порой кипенно-белые зубы на закованного в металл всадника, но нападать не решались – опасались тяжелого гибкого кнута, способного одним ударом перешибить любому из них хребет.

Лицо наездника скрывал шлем с полумаской и бармицей - кольчужной сеткой, спускавшейся от глаз до самых плеч.

Впрочем, Брагинского можно было узнать и под ними. Ведь он и в жизни был таким – все лицо закрыто наглухо и лишь глаза – сами по себе необычные - иногда выдают подлинные чувства.

Другое дело, что Союз представить в этом зыбком призрачном мире было невозможно. Он, напротив, всеми путями отсюда бежал бы – к свету, формулам, чертежам. Или, быть может, просто сменил бы коней на паровоз, пароход и самолет?

Одно Шарбат знала точно – ей точно не хочется оказаться на пути его стаи. Неважно – превратиться ли она после этого в груду обглоданных костей, или в одного из этих «псов Святого Георгия», пытающихся ухватить клыками за бок луну.

Впрочем, сны – это всего лишь сны.

Реальность порой страшнее любых снов. А натворить зла обычные люди могут больше, чем Марид со всеми своими ифритами.



***





Отель «Адлон», расположенный на знаменитом бульваре Унтер-ден-Линден, поражал сочетанием весьма сдержанной внешней архитектуры и ошеломительной роскоши внутреннего убранства. К тому же здание было построено с учетом всех возможных новинок и научных достижений своего времени и имело прекрасные коммуникации. Неудивительно, что многие германские аристократы продавали свои берлинские «зимние дворцы», предпочитая им номера «Адлона».

К тому же отсюда было рукой подать до основных местных достопримечательностей. Те же Бранденбургские ворота были всего в нескольких минутах ходьбы.

Когда у Шарбат выпадало несколько свободных часов, она в сопровождении полагавшихся компаньонки и охранника прогуливалась по соседним улицам, любуясь непривычной архитектурой и прислушиваясь к разговорам берлинцев. Особого внимания на них, одетых в европейскую одежду, не обращали - и к лучшему.

К ее удивлению и некоторой досаде один из домов возле «Адлона» - окруженный роскошным садом и изящной кованой решеткой - оказался русским посольством.

Во время очередного их променада возле этого здания остановился черный автомобиль. Из него вышел Германия и еще какой-то молодой мужчина в военной форме – такой же белесый, как Брагинский, и тоже с необычными глазами – только красного цвета.

Людвиг, которого Шарбат видела еще в 1916 году, и который несколько дней назад присутствовал на торжественной встрече ее короля, девушку заметил и приветствовал кивком головы и дежурной вежливой улыбкой. Но подходить не стал – явно торопился, а потому поспешил за своим спутником, уже по ту сторону решетки идущим к центральному входу.

Брагинский вышел им навстречу, и все трое разговорились о чем-то прямо посреди посыпанной гравием дорожки. Признаться, в первые мгновения Шарбат его и не узнала – настолько другим он тут выглядел. Ни малейшей дурашливости ни во взгляде, ни в поведении, и едва ли – в словах. Костюм сидел точно по фигуре и был безукоризненно чист.

«Или очень сильно уважает, или очень сильно не доверяет. Впрочем, судя по разговорам – тут хватает и того, и другого».

С одной стороны, и у Германии, и у России еще с Великой войны осталось друг перед другом изрядное количество незакрытых долгов. С другой – они оба были изгоями, которые и положиться могли только друг на друга. И если у Веймарской республики, как бы унижена и разграблена она не была, имелось хотя бы бесспорное международное признание, то Союз до сих пор был лишен и этого. Ни одна, кроме Германии, великая держава не желала иметь с ним дела, а это значит, что для него были закрыты и большинство международных институтов.

«Ничем хорошим это не кончится», - подумала Шарбат, складывая несколько надоевший солнечный зонтик и пригласив своих спутников вернуться обратно в отель, - «Причем для всех. Когда кто-то оскорбляет человека значительного – уже жди беды. А тут их двое. И это целые страны».

Пока Берлин тонул в жарких лучах весеннего солнца и остром запахе еще клейких листочков здешних лип. Порохом тут не пахло совершенно. Великая депрессия - обрушивший всю мировую экономическую систему кризис - начнется только в следующем году.

Но больше по этой стороне Унтер-ден-Линден Шарбат старалась не ходить.



***




- Берлин – город холодный, как и здешние люди. Но все же он изумителен. Жаль, что мы пробыли здесь так недолго.

Афганистан устало смотрела, как служанка кружится вокруг королевы, укладывая ей волосы. Сегодня им опять трястись в поезде, а она совершенно не выспалась. Ее опять всю ночь терзали кошмары, содержания которых она утром совершенно не помнила. Осталось лишь смутное ощущение надвигающегося ужаса.

Кажется, она действительно устала.

- А по мне – в самый раз.

Королева внимательно взглянула в зеркало на отражение Шарбат. Этот сухой тон ей явно не понравился.

- Тебе не по душе Германия?

- Нет, здесь довольно неплохо. Думаю, что «лучшим людям», а также военным есть чему тут поучиться.

- Только знати и армии?

- Скажу честно, – возвысила голос Шарбат, - я не думаю, что большинство моих людей так уж сильно вдохновит образ жизни большинства людей в Европе. К тому же ваши реформы уже привели к повышению налогов, да и многие просто относятся к предложениям из Кабула с… осторожностью.

- Особенно эти фанатики с северо-востока, - негромко произнесла королева.

«Они тоже часть меня – нравится вам это или нет».

А еще почему-то вспомнилось, что сама королева родилась и выросла не на ее земле, что во многом она Афганистану чужая.

Словно уловив ее мысли Сорайя Тарзи усмехнулась:

- Прости, дорогая. Но, кажется, ты не уловила самого главного. Знать не может позволить себе такой роскоши (за исключением разве что нескольких семей), а армия не может воевать так успешно, как европейская, если изменения не коснуться каждого из жителей страны. Россия тоже промедлил с реформами – и смотри, до чего его это довело. Чудом выжил, но сам себя в итоге забыл. А меняться все равно приходится. Иначе… на столике возле кровати лежит газета. Открой ее на втором развороте.

С черно-белых листов смотрели люди в самых разнообразных и необычных одеждах – да и сами по себе многие из них были вида престранного. И почему-то люди эти были заключены в клетки, а обступившие эти клетки европейцы смотрели на них, как на диковинных животных. По крайней мере, именно такие выражения лиц были у посетителей Лондонского зоопарка, в котором афганцы побывали во время поездки в Англию.

- Что это?

- Человеческий зоопарк. Как я поняла, в Европе и Северной Америке они пользуются просто дикой популярностью. Ашрафи, поправь еще здесь прядь, будь добра. К чему я веду? К тому, что все народы можно разделить надвое: те, кто в клетках, и те, кто над ними потешается скуки ради. И именно сейчас решается – по какую сторону решетки быть тебе.

- А если ее убрать? – непослушными от злобы губами ответила Шарбат.

Королева снова приподняла уголки губ:

- Похоже, Союз все же заразил тебя своими фантазиями. Думаю, ехать вместе с нами в Москву тебе не стоит.



***





Аманулла-хан вернулся из поездки в Европу, привезя с собой целую программу социальных и культурных изменений.

Помимо прочих нововведений всё население Афганистана обязывалось носить европейскую одежду. В это же время появились фотографии королевы Сорайи Тарзи без чадры и в европейском платье.

Это встретило резкое неприятие у афганцев, и пуштунские племена выступили за изгнание Амануллы-хана с женой и всей семьей Тарзи. Вскоре восстание охватило всю страну.

В январе 1929 года Аманулла-хан – десять лет назад добившийся независимости своей страны от Британской империи - был вынужден отречься от власти и бежать. В Афганистан ни он, ни семья Тарзи больше не вернулись.

Эмиром был провозглашен руководитель повстанцев, Хабибулла «Бача-и Сакао»

Первым же своим указом Хабибулла отменил европейские одежды и закрыл все школы для женщин. В течение всего своего короткого правления «сын водоноса» проявил себя как непримиримый борец с западным образом жизни.

Так – почти и не начавшись - завершилась первая попытка провести реформы в Афганистане.



Примечания:


На самом деле с личным оружием в Европе того времени было «не все так однозначно». С одной стороны правительства в рамках договоренностей «Лиги наций» и из-за опасений перед революцией пыталось изъять у населения оружие (которого у него после войны было изрядно). С другой – выполнять вышеозначенные договоренности по разоружению многие не очень-то и спешили, или изымали оружие избирательно – у «неблагонадежной» части населения, «благонадежной» оружие оставляя. Самые жесткие законы относительно хранения и владения оружием были в Великобритании, самые мягкие – в Германии.

В фанфике использован текст пенсии «Бивни черных скал» группы «Ария» (1993 год).

Человеческий зоопарк (также известный под названием «этнологическая экспозиция», «выставка людей» и «негритянская деревня») — некогда распространённый на Западе (в том числе в Российской империи) вид развлечения для широкой публики в XIX — начале XX века, целью которого было продемонстрировать выходцев из Азии и Африки в самом естественном и подчас примитивно-дикарском виде.

Фотографии можно посмотреть, например, здесь:
bigpicture.ru/?p=266055


запись создана: 04.04.2015 в 10:58

Вопрос: Спасибо?
1. Да  5  (100%)
2. Нет  0  (0%)
Всего: 5

@темы: гет, Таджикистан, Россия, Мое творчество, Афганистан, Англия, Америка, NC-17, Hetalia, APH, "Шурави"