16:51 

Hetalia: "Шурави" (NC-17; Россия/Афганистан, Англия, Россия/Америка - не основной)

123-ok
Автор: 123-OK
Фэндом: Hetalia: Axis Powers
Пэйринг или персонажи: Россия (ака СССР)/Афганистан (ОЖП), Россия/Америка (не основной), Англия, Таджикистан (ОЖП)
Рейтинг: NC-17 (за сцены насилия, не за эротику)
Жанры: Гет, Джен, Слэш (яой), Драма, Философия, Даркфик
Предупреждения: Смерть персонажа, OOC, Насилие, ОЖП
Размер: планируется Мини, написано 6 страниц
Статус: в процессе

Описание:
Последняя война СССР.
Шурави (букв. "советский") - афганское название советских специалистов и служащих Советской Армии, мобилизованных для войны в Афганистане.

Посвящение:
Vah-vah - автору заявки:
ficbook.net/requests/193803


Публикация на других ресурсах:

Где угодно, но пришлите, пожалуйста, ссылку

Примечания автора:

Образ Брагинского-СССР и его соотношение с РИ - соответствуют таковому в "Звезда белая, звезда красная", т.е. фанфик может читаться, как вбоквел.
ВНИМАНИЕ - работа написана на историческом "обоснуе" и касается не самой светлой и однозначной страницы нашей истории.






Вместо предисловия


Арата был здесь единственным человеком, к которому Румата не испытывал ни ненависти, ни жалости, и в своих горячечных снах землянина, прожившего пять лет в крови и вони, он часто видел себя именно таким вот Аратой, прошедшим все ады вселенной и получившим за это высокое право убивать убийц, пытать палачей и предавать предателей...

— Не уклоняйтесь, дон Румата. Почему вы не хотите дать нам вашу силу?
— Не будем говорить об этом.
— Нет, мы будем говорить об этом. Я не звал вас. Я никогда не молился. Вы пришли ко мне сами. Или вы просто решили позабавиться?... Вы ослабили мою волю, дон Румата. Раньше я надеялся только на себя, а теперь вы сделали так, что я чувствую вашу силу за своей спиной. Раньше я вёл каждый бой так, словно это мой последний бой. А теперь я заметил, что берегу себя для других боев, которые будут решающими, потому что вы примете в них участие… Уходите отсюда, дон Румата, вернитесь к себе на небо и никогда больше не приходите.




«Трудно быть богом»
Аркадий и Борис Стругацкие





В Азии слишком много Азии, она слишком стара. Вы не можете исправить женщину, у которой было много любовников, а Азия ненасытна в своих флиртах с незапамятных времен. Она никогда не будет увлекаться воскресной школой и не научится голосованию иначе, как с мечом в руках.


«The Man Who Was»
Редьярд Киплинг




Глава 1.




Демократическая Республика Афганистан,
1983 год



Солнце палило, как огромная паяльная лампа, а над дорогой стояла вездесущая желтоватая пыль, от которой в этой части злополучного Афгана было не спастись. Она скрипела на зубах, забивалась в нос, а, смешавшись с потом, облепляла кожу противной липкой коркой.

Внутри БМП, конечно, если и не прохладнее, то уж точно – чище, но желающих присоединиться к механику не находилось. Точнее – не находилось желающих подорваться на фугасе и превратить эту самую БМП в свою братскую могилу. Броня – броней, но верхом на ней – надежнее. Хоть и горяча, зараза. Но все же пуля - по сравнению с фугасом – дура, а в десять глаз и опасность быстрее заметишь.

Если от жары не задремлешь. Тем более, что пейзаж красотами не балует – ржавые горы у горизонта, сушь и голь вокруг. Впрочем, эту шайтан-машину так трясет..

Сегодня, правда, заметили кое-что другое.

И первым, как всегда, комбат - высоченный ладный детина с темной от загара кожей и выгоревшими до белизны волосами. А еще с самыми, наверное, странными глазами на свете – не то лиловыми, не то фиолетовыми, не то сиреневыми, леший знает. Поговаривали, что служит с самого начала войны, чуть ли не в штурме дворца Амина участвовал. Удивительно только, что до сих пор под ротацию не попал.

Из-под повязанного банданой платка командира отделения тянулась тонкая полоска волос, а сама эта крепкая выносливая шея красиво перетекала в мощные плечи, облепленные тельником и покрытые пятнами пыли. Внезапно, комбат замер, словно к чему-то прислушиваясь, потом резко вскинул голову и прищурился, разглядывая что-то у дороги. Да еще так далеко – странно, что вообще засек.

Четверо других солдат тут же напряглись… но сегодня «безносая» пришла не по их жизни.

И все же находка несильно отличалась от пули. Только пущенной прямо в душу.

Про то, что сейчас лежало на раскаленном пыльном изломе, твердо сказать можно было только одно – когда-то оно было человеком. Когда-то дрыгало кулачками-ножками в пеленках, лепило снежки, мерило сапогами лужи, училось в школе, может, где-то работало и кого-то любило…

Теперь же у этого куска мяса не было ни рук, ни ног, ни глаз, ни носа, ни языка. Только уши и теплящаяся при помощи спецлекарств жизнь, чтобы он мог слышать прерывистый от потрясения мат и сдавленное бульканье рвоты.

- Чт-т-то эт-то…

Ответивший голос был странно спокойным, и еще – отчего-то знакомым. Даже здесь – в аду. И, видимо, именно его обладатель набросил на него сверху куртку и делал сейчас единственно правильное – щелкал ружейным предохранителем.

- Это еще сто афганцев. Вот только едва ли это его утешит.

Не утешит.

Даже в тот краткий миг после выстрела «кукла» думал лишь – «Зачем?»

А перед самой смертью бывшему солдату вдруг померещился стоящий над ним высокий, знакомый с детства мужчина с самими странными на свете глазами, в которых отражался тот же самый вопрос.

Зачем?





Эмират Афганистан,
1880 год



Все в мире имеет свой черед и порядок.

И в нем нормальны – не потому что угодны Аллаху и правильны, а потому что часто встречаются - голод и болезни, родовые муки и смерть младенцев, самовластье сильных и беззащитность слабых, безраздельная власть мужчины над женой и детьми, жестокие стихии и жесточайшие войны.

Так было, так есть и так будет до скончания мира.

И не стоит человеку менять этот порядок, так как беды от этого приходящие могут оказаться еще страшнее. Со своей участью и отмеренной судьбой не стоит спорить даже в мыслях.




Место Шарбат Гулы, воплощения то ли народа пуштунов, то ли страны Афганистан (точно она не знала и сама) - было между гигантами Азии: Ираном-Персией на западе, прочими их родичами на севере, Китаем на востоке и Индией на юге. А в последнее время ею заинтересовались и чуждые, неверные, но крайне могущественные державы – Британская и Российская империи.

Ведь ее земли лежат на перекрестке важнейших путей континента. Счастливое, удачливое место, способное обеспечить процветание и богатство тем, кто на них живет, но…

Но…




Но сегодня в Кабуле – праздник и гости. Те самые «большие» гости, хоть и ненавистные.

Британцы и русские все же сумели договориться между собой: сошлись на «кандидатуре» нового эмира Абдур-Рахмана, почти десять лет прячущегося от англичан в России, и согласовали границы Афганистана - которые, несмотря на все потрясения, с тех пор останутся неизменными.

Кажется, у Шарбат намечалось целых несколько спокойных лет – если, конечно, какое-то из племен не начнет очередное восстание или не нападет на соседнее.

Что ж, с войной она, кажется, жила всю жизнь. «Ясная» ее память была неглубока – века полтора, не более. И вся была перекалечена войнами, восстаниями и резней. Но иногда в памяти вдруг всплывали образы иного времени – все же люди живут на ее землях около пяти тысяч лет - а вместе с ними и иных войн.

Смотреть в прошлое было и интересно, и страшно.

«Неужели в мире нет ничего, кроме войны? Неужели весь мир – это сплошная война? В которой даже победа – это поражение».

Впрочем, сейчас она будет рада и тому, что северный из этих «хозяев жизни» остановится на своих нынешних границах, а надменный Киркленд, уже развязавший здесь две войны, отступит обратно в Индию. Пусть Афганистан и останется под его протекторатом.

Договор уже был подписан, праздник тоже давно закончился, но воплощениям стран не спалось. Шарбат – от волнения, а империям – скорее всего, от необходимости обсудить еще какие-то дела и… от недоверия друг другу?

Ведь у Британии чуть ли не на лице написано, как неприятен ему северянин. Нет, конечно, выражение лица у него невозмутимое, но Шарбат, как и всякая женщина, подобные вещи замечала быстро. К тому же Киркленда она, увы, знает не первый год.

«А вот знает ли он меня?»

Отчего-то зеленые – как у самой Шарбат - глаза англичанина вечно смотрели сквозь нее. Словно девушка была бесплотным духом, пустым местом. Нет, она, конечно, не испытывала никаких иллюзий в разнице их положений, но как можно… уж прям вот так? Хотя бы презрение…

Одной из немногих привилегий, отличавших Афганистан от обычной женщины, была возможность свободно заходить на мужскую половину, хоть приличия требовали держаться от них – даже ее правителей – подальше.

Поэтому, стоя в тени, она могла видеть в дверном проеме напряженную, прямую спину Британии, вершину головы России да еще полупустой бокал, который русский то ставил обратно на столик, то вновь начинал крутить в руке. Значит, тоже нервничал.

«Интересно, а чего боятся такие… такие, как они?»

Раньше ей казалось, что империи вообще ничего не боятся.

Но, стало быть, и у них кровь в жилах красная.

- Шарбат, - внезапно раздался чуть ли не над ухом шепот.

От неожиданности девушка чуть не вскрикнула, но уже в следующий момент узнала Дилсуз, свою родственницу-северянку, которая совсем недавно вошла в дом Брагинского.

«Откуда она тут?»

Словно угадав ее мысли, та, которой в будущем предстоит носить имя Таджикистан, таким же торопливым шепотом продолжила:

- Господин взял меня с собой.

- А, – только и ответила Шарбат.

- Это не то… впрочем, пошли ко мне.

Россия, привлеченный звуком голосов, наклонился вбок, выглянул из-за закрывающего ему дверной проем Киркленда и… вдруг улыбнулся Шарбат.

Брагинский был весь белый, словно вылепленный из первого снега - даже здешнее жестокое солнце еще не смогло его опалить – и лишь причудливые глаза и слишком яркий для мужчины рот выделялись на светлом лице. Улыбка этот рот кривила часто, но глаз никогда не касалась. А тут он улыбнулся по-настоящему и перед Шарбат вдруг возник совсем другой… человек, а по щекам самой Афганистан тут же разбежался румянец.

Она даже торопливо принялась проверять одежду – на распахнулось ли, не запачкалось ли что-нибудь. Но потом успокоила себя мыслью, что улыбка эта наверняка предназначалась для Дилсуз. Не зря же он взял ее с собой.



Примечания:


БМП - боевая машина пехоты - бронированная боевая машина, предназначенная для транспортировки личного состава к месту выполнения поставленной боевой задачи, повышения его мобильности, вооружённости и защищённости на поле боя в условиях применения ядерного оружия и совместных действий с танками в бою.

"Кукла" - описанный (и далеко не единственный) способ расправы афганских моджахедов над своими "оппонентами", часто применявшийся к попавшим в плен советским солдатам.

"Это еще сто афганцев". Брагинский прозрачно намекает на соотношение потерь. СССР за 9 лет войны потерял убитыми 15 тысяч человек, афганцев погибло от 670 тысяч до 2,5 миллионов. Наиболее достоверной и чаще встречающейся цифрой является от 1,1 до 1,5 миллиона. Разумеется, не все эти потери были боевыми (хотя и тут соотношение стабильно держалось 1 к 6), и не все эти люди погибли от рук советской армии. Просто учитывая специфику войны (партизанская плюс гражданская одновременно), а также - специфику ведения советской армией боевых действий - каждый виток насилия оборачивался для СССР и Афганистана таким вот неравноценным соотношением потерь.

Шарбат Гула
(в переводе «Цветочный шербет»), чье имя я дала своей ОЖП-Афганистан — афганская женщина, ставшая известной благодаря фотографии, которая была сделана журналистом Стивом Маккарри во время Афганской войны, когда Гула жила на территории Пакистана в лагере беженцев. Фотография стала узнаваемой после того, как появилась на обложке журнала National Geographic в июне 1985 года. Фотографию иногда сравнивают с портретом Моны Лизы кисти Леонардо да Винчи и называют «Афганской Моной Лизой».

upload.wikimedia.org/wikipedia/ru/2/25/%D0%A8%D...

«Ясная» ее память была неглубока – века полтора, не более. Более-менее непрерывное "самосознание" современного Афганистана, как единого целого, традиционно отсчитывают с образования в 1747 году Дурранийской державы.








Эмират Афганистан,
1880 год




В небольшом доме, предоставленном русской миссии, было темно – посол и его спутники давно спали. Свет пробивался только из комнаты для часовых. Дилсуз проскользнула в дверь и почти сразу же вернулась с небольшой лампой – стеклянные стенки, сами заключенные в узорную оправу из железа, обжимали пламя крепко и надежно.

Оказавшись в своей комнате, девушка поставила лампу на столик, аккуратно сняла и сложила фаранджи. Концы сорока роскошных кос с вплетенными в них золотыми нитями и монетами упали чуть ли не до расшитых башмачков.

Впрочем, дорогая и красивая одежда не удивляла совершенно. О воплощениях народов правители заботились почти всегда. Причем, чем сложнее обстояли дела в стране – тем большей роскошью пытались их окружить.

Разумеется, это не могло обмануть никого из них, и никак не отражалось на судьбе обычных людей, но все-таки процветало во все времена и на всех континентах. За исключением разве что эпох чрезмерного увлечения религией, когда легко можно было попасть на костер или под камни беснующейся толпы.

Поэтому воплощения старались держаться тише воды, ниже травы – избегая пользоваться предлагаемыми им привилегиями и принимать особо пышные подарки.

И поэтому Шарбат тоже снимала сейчас с себя паранджу – хотя могла бы выходить из дома и с открытым лицом. Мусульманский этикет требовал покрывать лишь голову и тело, но, соблюдая тысячелетние обычаи здешнего края, Шарбат при посторонних мужчинах лицо открывала только в особо важных случаях. Вроде сегодняшнего приема, который, казалось, был в другой жизни.

Вместе с темной тканью словно слетели неожиданное смущение и почти все тревожные мысли. Даже стало несколько смешно:

«И с чего я решила, что он узнал меня или Дилсуз? Когда на нас обеих эти «мешки»?»

- Как у тебя дела? – Слишком уж бодро спросила северянка, - Мы ведь лет 10 не виделись…

- Уж не хуже твоего.

Горечь и злость все же остались. Горечь поражения и злость на тех, кто пришел сюда с другого конца света - даже не ради нее и ее имущества, а ради того, чтобы сыграть тут еще одну партию в своей «Большой игре». Но она им еще покажет… Она ведь никогда не была такой же смирной, как ее северная сестрица.

Дилсуз, хлопотавшая вокруг столика, словно угадала ее мысли и взглянула на Шарбат без обиды, но с какой-то неясной тревогой в темных глазах.

- Прошу, будь осторожнее. Господин сказал, что ты осталась в худшем из положений. Ты идешь по остриям кинжалов над огненной пропастью.

- Я ПОЧТИ свободна, - отрезала Шарбат. – И будь уверена, скоро освобожусь совсем. В Индии – страшный голод, а значит, у Кёркленда затылок горит. И он не любит уходить далеко от моря. А твоего «господина», - с явной издевкой выделила она это слово, - беспокоит лишь то, что кто-то осмеливается мешать его победному маршу к южному океану.

Северянка только покачала головой; подвески у лба вспыхнули искрами.

- В случае беды о тебе никто не позаботиться. Ты для них – ничейная земля, где можно творить, что вздумается.

- То-то я смотрю, как Великая Британия заботится об Индии! Сколько раз за это время на его земли приходил ТАКОЙ голод? Сколько тел унес Инд? Пятьдесят тысяч по тысяче? Шестьдесят?

Ответа не последовало и Шарбат почти устыдилась своей горячности, хоть все же злилась на Дилсуз, явно не находившую в своем подчиненном положении ничего ужасного; хоть со взятия русскими войсками Хивы – столицы последнего свободного государства Средней Азии севернее Афганистана – не прошло и 7 лет.

- Как ты с ним живешь?

«Как ты и прочие правоверные народы терпите над собой власть чужака и христианина?»

Дилсуз печально улыбнулась, опускаясь на гору из подушек:

- Никак. Он почти не вмешивается в наши дела. Но… он прекратил набеги хивинцев на земледельцев и торговлю рабами. Стало спокойнее.

- Чем же ты… расстроена? – Шарбат тоже села и бросила быстрый любопытный взгляд на забытую среди шелков распахнутую книгу – судя по расположению строк, явно со стихами.

- Они… те, кто не смог меня защитить…, теперь говорят, что я – видимо, недостаточно хороша… раз не могу привлечь его внимание…, чтобы от всего этого можно было получить больше выгод. Эта поездка для них – надежда.

Сладкий виноград тут же скис на языке. Как же это было обыденно для их судьбы.

- А у него большая семья, и в подчинении сотни таких, как мы. Едва ли он и всех по именам помнит. А ложе, похоже, делит только с равными. Или хотя бы свободными.

- Стало быть, низкое или бедственное положение для него – сродни уродству? Я была права – он ничуть не лучше Кёркленда.

- Скорее, он боится раздрая в своем доме. Ему вполне хватает необъявленной войны между столицами, - Дилсуз сдержанно хихикнула, уже явно став свидетельницей какого-то выразительного случая, - и все той же Москвой и старшей его сестрой из-за положения хозяйки в доме. Начни он еще выбирать супругу или наложницу – и из-за интриг вообще никакого покоя не станет. Тем более что многие будут крутиться вокруг него и без подмигивания со стороны сильнейших.

- Да?! Что-то я не заметила, по чему там сохнуть. Не горяч, не весел и не особо богат. Бледен, как брюхо у лягушки.

Сказала и на всякий случай пригубила пиалу, прикрылась, надеясь, жар на щеках только чудиться.

Дилсуз рассеянно теребила виноградную ветку:

- Верно. Не самый красивый, не самый богатый и не самый сильный – и на свете, и в их «стае». Они – европейцы - ведь все верят, что пошли от города, чьих основателей вскормила волчица, и от этого волчьего молока они стали так сильны и так жестоки, что даже великий Чингис не сравнится с ними по числу отнятых жизней.

- Что, однако же, не мешает им называть его тираном и чудовищем, а себя – носителями высшей мудрости и благороднейших идей. Двуличие и оборотничество – самая их суть. И он - такой же.

Это прозвучало не как вопрос, а как утверждение, а потому Шарбат не ждала ответа. Но сестра почему-то лишь сильнее задумалась и заговорила лишь изрядное время спустя:

- И да, и нет. Он сам не знает, какой он. И никто не знает. Порой он мудр, как старец, порой – смел и самоуверен, как мужчина, порой – наивен, как дитя, которое не понимает простейших вещей. Он – и сын, и брат, и муж, и отец, и глава семьи. В нем тонешь, как в снежных бурях, которые часто кружат над его землей. Сначала мороз странно щиплет за кожу, потом пронзает до костей, потом не чувствуешь уже ничего, а потом становится тепло и хорошо, и клонит в сладчайший из снов, от которого уже не проснуться. Многие заснули навсегда, многие еще грезят наяву, многие бежали и теперь его ненавидят. Потому что ни забыть, ни разлюбить его невозможно. Можно лишь каждый день травить себя ядом злобы.

Эти неожиданные и пылкие слова, однако, только развеселили Шарбат.

- Мне кажется, что ты просто хочешь приучить саму себя к мысли, что новое положение тебе по нраву. Да, облик у него странен, даже для выкормышей волчицы. И все же он не из тех, про которых говорят, что сам Иблис украсил их лица жемчужинами, чтобы они могли ходить среди людей и сбивать их с доброй дороги.

- Наверное, мне не стоит этого говорить… «выносить сор из избы», как там это называют. Но его желают даже собственные сестры, хоть он ясно дал понять, что и слышать не желает о подобной богомерзкой связи. Но младшей даже его слово – не указ, ведь росли они порознь и брата она в нем почти не видит. Старшая хотя бы помнит об их родстве, но и она тоже может когда-нибудь сойти с ума от этой ненависти и любви.

Дилсуз подхватила с подушки распахнутую книгу и, не перевернув и единой страницы, начала читать:


Весною умер дидыч старый,
А летом дидыч молодой
В село приехал. Злые чары
Он из Московщины с собой
Привез, красавец, для меня;
И я веселье разлюбила,
И Маковеевого дня
Я не забуду до могилы.
Как ясно солнышко светило,
Как закатилося... и ночь!
Мое дитя! моя ты дочь!
Не обвиняй меня, несчастной,—
Я стыд и горе понесла!
И Маковеев день ужасный,
И день рожденья прокляла.

Мы были в поле, жито жали;
Окончив жатву, шли домой;
Подруги пели и плясали,
А я с распущенной косой,
В венке из жита и пшеницы
Вела перед, была царица.
Нас встретил дидыч молодой.
Никто так мной не любовался.
Я трепетала, тихо шла,
А он смотрел и улыбался.
О как я счастлива была!
Какою сладкою мечтою
Забилось сердце у меня...
На третий день... О мой покою!
Зачем покинул ты меня?
На третий день... и я в палатах
Была, как пани на пиру.

Недолго я была богата.
Зимою рано поутру
Проснулась я,— все пусто было,
И сердце холодом заныло,
А слуги... бог им судия!
С насмешкой выгнали меня
И двери заперли за мною.
Я села здесь, под этим пнем,
И долго плакала... Потом
Едва протоптанной тропою
В село забытое пошла
И долю горшую нашла:
Меня и в хату не пустили,
Все посмеялись надо мной
И хусткой черною, простой
Косу шелковую накрыли.


***





Артур Кёркленд любил сказки и увлекательные истории. Бывало, даже сам чаровал, баловался гаданиями и прочим оккультизмом.

Вот только терпеть не мог, когда всю эту шелуху пытались вынести за пределы томных светских салонов и клубов, или принять на ее основании какие-то решения по делам «реального мира». Сказкам, романтике и мистицизму – место на бульварной бумаге и в прокуренных опиумом и ароматическими маслами комнатах с чучелами на стенах. И не стоит об этом забывать.

Поэтому, когда Брагинский улыбнулся, и тихий женский шепот в коридоре внезапно стих, Англии не требовалось вставать и снимать с Гулы паранджу, чтобы увидеть под ней приоткрывшийся рот, румяные щеки и заблестевшие глаза. Как не требовалось искать магических объяснений такой «реакции».

В привлекательности империй, из-за которой обычные народы и без всякого бряцанья оружием летели к ним, как мотыльки на пламя свечи, магии было не больше, чем в законе всемирного тяготения. Яблоко, если его не держать, рано или поздно полетит вниз, к источнику притяжения, а не воспарит в воздух. Ну, или при наличии нескольких источников притяжения может быть разорвано между ними. Другое дело, что яблоко не способно к рефлексии и осознанию своих перспектив. Впрочем, из-за богатейшего опыта наблюдений за людьми со всех континентов Земли, Артур не был склонен преувеличивать мыслительные таланты большинства народов.

- Мы ведь, кажется, договорились, что под твое влияние она не попадает? К чему эти авансы, Брагинский?

Россия взглянул на него с таким искренним недоумением, что захотелось схватить его за волосы и как следует повозить о столешницу. Но вместо этого Англия лишь взял с этой столешницы свой бокал с вином.

В своем роде он даже уважал Брагинского – за это великолепное лицемерие, почти граничившее с самообманом. Он сам был таким же циником, создавшим вокруг себя стойкий шлейф романтичности и изысканности, который был столь крепок, что забивал и запах пожарищ и разлагающихся тел в колониях, и вонь пригородов самого Лондона.

Россия же своей softpower пользовался куда менее умело – в итоге оставляя за собой множество разбитых, полных тьмы сердец, но отсутствие огранки с лихвой компенсировалось талантом. Даже у Англии, бывало, перехватывало сердце от его музыки или книг, в которых он сдирал с персонажей всякий налет книжности, препарируя и их, и читательские души, как хирург – лежащего в холодном свете ламп пациента.

Прочитав их, поверить в то, что Брагинский не разбирается в мире и не знает, что творит – было просто невозможно.

Он все осознавал, но вел себя так, словно не понимает, что делает. И надо признать – ему частенько удавалось обмануть этим и другие страны, и собственных людей.

Вот только Кёркленд лучше кого бы то ни было знал - наивные и сумасшедшие до империй не дорастают. Или же не переживают своих основателей.

Также он знал, что Брагинскому отлично известно и о неприязни к нему со стороны Артура – неприязни вполне осознанной, рациональной, лишенной каких бы то ни было инфернальных черт.

И совершенно несвязанной с Альфредом. При всей привязанности, а может – и любви – к Америке Артур никогда не ставил свою «отеческую» ревность выше безопасности - своей и своего мира. Поэтому запудренные мозги младшего брата и его со временем неизбежно разбитое сердце - а этим все и кончится, ведь Брагинский тоже никогда не поставит свои романы выше своих интересов и своих людей – они, конечно, значились в списке претензий Англии к России, но стояли далеко не на первом месте.

Сейчас Брагинский опять смотрел на Артура, а до того - улыбнулся Шарбат Гуле – так, словно никогда не задумывался о таких вещах.

- Мне показалось, что она расстроена твоей победой, Артур. Ты удержался тут на кончиках ног, но все же удержался. Вот только – надолго ли?

Беседы между странами – особенно равными - часто велись в таком фамильярном тоне, Особенно, когда они были давно знакомы - после 300-400 лет общения невольно начинаешь уставать соблюдать этикет и выстраивать пышные фразы. И когда у Англии не было потребности устраивать публичную комедию, он с удовольствием предавался таким вот разговорам с Брагинским. Хороший собеседник – отрада для ума.

- Зато твоя новая игрушка, я посмотрю, просто счастлива от твоего появления в этой глухомани.

Фиолетовые глаза потемнели так убедительно, что Артур чуть было не зааплодировал:

- Я настоятельно прошу не оскорблять членов моей familia. Ее люди – теперь такие же подданные моего императора и даже сейчас почти ничем не отличаются от прочих.

«Какой текст! Какие слова!»

- Хорошо сказано. А главное – благородно! Но видишь ли, Брагинский – за годы моих скитаний по морям, я столько всего насмотрелся, что не склонен видеть в ком-то человека, пока он не докажет, что он – человек.

- Эм, прости, но я, кажется, не слишком… - Россия подался чуть вперед, эполеты сверкнули золотом, и подпер голову рукой, - … понимаю, о чем ты.

- Что ж, поясню. Недавно твои газеты разразились обличительной речью в адрес нескольких моих охотников, которые в качестве приманки для ловли крокодилов использовали детей местного племени. Факт вопиющий, конечно. Если забыть о том, что этих детей моим людям продали их же родители. За какую-то ничтожную мелочь. И отлично зная, зачем они «белым господам» нужны. Могу ли я видеть в них людей? А в кровожадных майя, чьи жрецы по праздникам Богини маиса снимали кожу с едва расцветших девочек, надевали ее на себя и кружились в своих бешеных танцах, окропляя землю капающей с этих лохмотьев сукровицей? Или в индусах, сжигающих женщин на погребальных кострах вместе с мертвым супругом? А в даяках с Борнео, которые помогали нам, завоевателям, убивать своих восставших собратьев, а по возвращении в свои села – умерщвляли и калечили вдов. Так как по их вере, если какой-то мужчина погибнет на охоте или войне – в этом виновна его жена, точнее – ее супружеская неверность, которая карается смертью…

- Бывают же места на нашем свете… - в пустоту, ни к кому не обращаясь, произнес Россия. – И все же чужие преступления – слабое оправдание своих собственных.

- Ну, тебе тоже есть о чем вспомнить, - примирительно ответил Артур, подливая в оба бокала вина, - Но для них это не преступление, а норма жизни. Это мы для них – аномалия.

- Так может стоит их переучить? Все мы или наши предки начинали путь с таких же дикостей.

Эти простые слова, сказанные так легко, между прочим, были словно пощечина. Брагинский открыто, словно издеваясь, озвучил одну из величайших фобий Британии. Страх, что дикари окажутся способными к полноценному развитию и что Россия – этот полуевропеец-полуазиат, им в этом поможет.

- Мне, во всяком случае, без развития новоприсоединенных народов не обойтись никак. - Русский задумчиво побарабанил пальцами по столу, - И без развития Афганистана – тоже. Но она – умная девочка, она справится.

- Намеренье похвальное, но очень смешное. Я бы даже сказал – бесплодное. Когда-то, - повел он затянутой в перчатку рукой в сторону полной лунного света галереи, - почти две с половиной тысячи лет назад именно на этих землях Александр Великий встретил Роксану…

- Да, она была из народа, чьими прямыми потомками являются народы Дилсуз и Шарбат.

- И из какого-то каприза он, повелитель мира, женился на азиатке, которую ему привели для танцев и забавы. Вот только союз этот был несчастливым и бессмысленным. Она не дала ему наследника, и империю Александра после его смерти разодрали в клочья его друзья. А за две с половиной тысячи лет в этом краю, по сути, ничего и не изменилось.

Россия поморщился:

- Артур, пожалуйста, лукавь и недоговаривай в своих газетах, а не мне в лицо. Я для этого слишком много читаю. Роксана родила наследника, вот только «друзья Александра» править ему не дали и убили в юности. А без развития и просвещения здешних людей мне никак не обойтись. И дело не в гуманности. Моя мать всю жизнь страдала от набегов варваров. Мне и моим сестрам этот крест достался по наследству. А прекратить все это удалось, лишь отучив их разбойничать - сиречь научив зарабатывать на хлеб мирным трудом, не завидовать соседям и не пытаться устроить Великое переселение народов. Половина людей Дилсуз имеют родичей в краю Шарбат, с ее Племенами и огромным влиянием арабских начетчиков. Граница же Афганистана, а стало быть – моя, распахнута, как ворота. Это к тебе попасть можно только на корабле, вольно-невольно оставив пометку для властей, а у меня - можно и по-тихому поле или перевал перейти.

- Выходит «от перемещения границ проблемы не меняются»?

- Именно что, - усмехнулся Брагинский, - Впрочем, при возврате к прежним границам они только возрастают. Это следствие из озвученного правила. Поэтому границу можно двигать только вперед.





Примечания:


Иблис – в Коране злой дух, аналог сатаны в христианстве.

В тексте использован отрывок из поэмы украинского поэта Тараса Шевченко «Слепая», 1842 год

Дидыч – вотчинник, барин.

Информация об обрядах и верованиях народов в речи Англии взята из научного труда «Золотая ветвь: Исследование магии и религии» сэра Дж. Фрэзера. Книга довольно старая (1890 год), но до сих пор ценится именно, как огромный сводный источник описаний обычаев, обрядов и верований самых разных народов Земли.


Начетчик - 1 в христианстве - мирянин, допущенный к чтению религиозных текстов в церкви или на дому у верующих. 2) В старообрядчестве - богослов, знаток старопечатной (дониконовской) религиозной (особенно богословской) литературы и др. 3) Человек, много читавший, но знакомый со всем поверхностно; лицо, догматически проповедующее какое-либо учение.

Здесь имеются в виду - мусульманские проповедники и фанатики.








Великобритания, Лондон,
3 мая 1919 года




Когда Кёркленду прислали телеграмму, что эмир Афганистана провозгласил независимость от Британской империи и его войска вторглись на север Индии – ему показалось, что над ним издеваются.

«Только этого не хватало!»

Лишь пару недель назад был более-менее усмирен Египет – хотя до полного разрешения проблем было далеко – и начались беспорядки в самой Индии.

Расстрел британскими солдатами мирной демонстрации в Амритсаре дела не решил. Поэтому Артура не удивило и еще одно пришедшее сообщение - о возможном в самые ближайшие дни восстании в Пешаваре, то есть практически у границы с Афганистаном.

«Могли они действовать заодно?» - подумал он и досадливо поморщился.

Дел в разбитой и – как оказалось впоследствии – навечно утратившей свою прежнюю геополитическую мощь Европе было невпроворот. Проигравшие империи, включая Россию, бурлили, на их землях тут и там возникали новые государства – одно другого причудливее – и, просуществовав порой несколько дней, исчезали без следа.

Но владения в Индии были слишком важны. Настолько, что ради наведения там порядка, стоит на время покинуть Европу.

Когда-то именно из-за угрозы их лишиться Артур и вторгся в Афганистан. Сама по себе Шарбат Гула его ничуть не интересовала, но в качестве щита против растущих аппетитов Брагинского и для пощипывания за бока Китая и Персии использовать эту гордую дурочку было очень удобно.

И вот – такой занятный поворот. И именно тогда, когда главная угроза миновала - когда Россия, кажется, приказал долго жить, или находится в таком положении, что ему еще долго не будет дела до этой части мира. Когда теряешь обеих сестер и половину населения – не до варварских народов Средней Азии, с которыми толком сблизился лишь пару-тройку десятилетий назад.

«Независимость… Какая прелесть. И кто же, моя дорогая, осмелится ее признать? Дрожащие страны Азии и Ближнего Востока, где я теперь один царь и Бог? Или растоптанные Германия и Турция, чьи послы мутили воду в Кабуле еще года три назад?»





Эмират Афганистан, Кабул,
24 мая 1919 года




В комнате для приема гостей горел свет.

Кипящий от накопившейся и неизлитой злобы Англия направился прямо туда. Даже чувство самосохранения ему на время изменило – он буквально забыл, что его армия еще далека от Кабула и война в самом разгаре. Даже не задумался о том, почему в доме нет охраны и больше ни в одной из комнат не светиться ни огонька.

Внутри, к его досаде, никого не оказалось – хотя расставленные на нарядной кошме блюда с остатками еды говорили, что совсем недавно здесь кто-то был. На миг Артуру даже померещился темный мужской силуэт в углу, у самой лампы. Но то оказалась лишь игра света и теней.

С досады наподдав по самому большому блюду ногой и опрокинув его, он выбежал обратно во внутренний дворик и устремился на женскую половину.

Здесь тоже было пусто, только явно давно.

«Неужели она потащилась в бой с каким-то отрядом? Нет, скорее всего, отправилась куда-нибудь в горы. Но где тогда прислуга?»

Отсутствие источника гнева его несколько отрезвило, но не намного. Умом Артур понимал, что ведет себя не рационально, но все произошедшее вывело его из себя. А если говорить точнее - взбесило до потери лица и привычного самообладания.

Да, конечно, британская армия легко отбила у афганцев захваченными ими город Баг и предотвратила восстание в Пешаваре. Теперь военные действия перекинулись уже на земли самого Афганистана. Но потери среди британской армии при этом были совершенно несоответствующими ситуации и уровню военного потенциала противника. Еще хуже был разразившийся в армии Артура «пацифизм» и дезертирство, изъевшие ее, словно ржавчина.

Его люди уже устали от бесконечной череды войн и карательных экспедиций, чей список венчала Великая война, лишившая их прежнего мира и своего места в нем. Они пережили ад, сердце их цивилизации лежало в руинах и мысль вести войну на каком-то дальнем рубеже, гоняя по местным горам дикарей, им совсем не улыбалась.


***




Почему-то многие считают, что быть империей – легко и приятно.

Да, конечно, приятно быть по-настоящему независимым - игроком, а не фигурой на шахматной доске, вершить судьбы других народов, создавать грандиозные произведения искусства, потрясать человечество чудесами науки.

Но на другой чаше весов всегда будут лежать огромные расходы, «похоронки», эпидемии, самый разнообразный и часто – чудовищный - климат, тысячи языков и тысячи народов, к которым нужно найти «подход», происки соперников и собственные интриги, из-за которых нельзя и слова сказать «просто так», без задней мысли.

Вот уже третье столетие подряд Артур рассылает во все уголки Земли не только своих солдат, но даже отнимает детей у бедных родителей, чтобы было кому жить и работать в колониях. То же самое ждет и многочисленных сирот, оставшихся после Великой войны. Вот такой вот дар погибшим героям. Многие из этих детей, конечно, просто не выживут в чуждом для них климате и сгорят на работе, но так уж делаются дела в Британской империи.

Когда-то кто-то сказал ему: «Если ты начинаешь задумываться о морали, значит – стареешь или умираешь».

А Артур еще хотел жить.

«К этому нужно или привыкнуть, или даже не начинать партии».

Но какое-то глубинное чутье, разум, столь острый, что уже превратился в интуицию, подсказывал, что наступает иное время. В котором будут царить иные порядки. И ему нужно будет переделать себя в соответствии с ними. Или исчезнуть.

Все это последние дни копилось в душе смутной тревогой. А два дня назад – после особо крупного побега его солдат – пришло сообщение, что независимость Афганистана была признана Советской Россией. Или, как еще ее называли – Российской Федерацией - в противоположность Российской империи.

И, узнав об этом, Артур обозлился до безумия. Как будто перестал быть могущественнейшей страной мира, у которой все просчитано на несколько шагов вперед, а вновь обратился запуганным и стеснительным мальчишкой с дальнего острова. Он буквально кипел от ярости, хоть это не имело никакого смысла.

Чем ему объективно грозил тот факт, что одна разваливающая страна признала другую - ту, от которой все прочие всё равно будут отводить глаза?

Ничем!

За исключением того, что с похоронами Брагинского в мире, кажется, несколько… поторопились. Но после всего произошедшего выжить он не мог. Права не имел – теперь, когда во главе страны встали «романтики», способные наяву воплотить худшие кошмары Артура.

А коммунисты при всей их хватке и даже циничности были именно «романтиками», чьи устремления, однако, неприятно сходились с вполне реальными потребностями России, которых тот никогда и не скрывал. Но не для того в Англии пестовали русских революционеров всех направлений, чтобы они реально послужили благу своей страны.

К тому же такой союз геополитических интересов России и коммунистических фантазий мог породить на свет нечто такое, о чем Британия даже подумать боялся.

«Могло ли все происходящее в этой части мира быть делом их рук?»

Это казалось невероятным – правительство большевиков еще даже толком не восстановило связь Средней Азии с Центральной Россией, но все же…



***




Но все же Артур запалил свечу и принялся рыться в стоявшем здесь дорогом секретере – очевидно, подарке эмира.

Ворох писем, наброски стихов, бухгалтерские заметки, колбочки с какими-то травами и притираниями. Сначала все это беспорядочно летело прямо на пол, но потом благодаря этой однообразной возне, нескольким изорванным листкам и расколотым бутылочкам, Англия несколько успокоился и взял себя в руки.

Поэтому когда от двери раздалось сухое и усталое:

- Великих держав не учат тому, что входить в дом без хозяина и брать его вещи – дурно? Или это твой личный обычай?

То он развернулся к вошедшей Шарбат Гуле с привычным безразлично-брезгливым выражением на лице.

За полвека, прошедшие с их «тесного знакомства», Артур не узнал о ней практически ничего. Себе он не лгал никогда – сам по себе Афганистан его действительно интересовал мало. Ни особых красот, ни особых богатств, ни особо выдающихся произведений искусства, ни уникальной религии или государственного устройства. Ничего, что могло бы заинтересовать его – пресыщенного от скитаний по всему миру.

Поэтому сейчас на бледном, посеревшем лице с привычно опущенными глазами – что особенно занятно смотрелось в сочетании с прямой спиной и часто дерзкими речами – он не мог прочесть ничего, кроме усталости. Собственно, редкое их общение и сводилось к тому, что Артур холодно диктовал Гуле распоряжения, а она молчала или же огрызалась, как рассерженная кошка.

- Где ты была? Да еще посреди ночи?

Шарбат поправила платок и, подойдя к разоренному секретеру, начала с грохотом задвигать ящички и захлопывать многочисленные дверки. Несколько прядей выбились из-под ткани и облепили влажный от испарины лоб.

- Какое тебе дело? Ты мне не родич и уже не господин. Ты – вор, что без спроса вошел под чужую крышу.

- Война еще не закончена. Поэтому осторожнее со словами, дорогая.

- Спасибо, я помню. Ведь сегодня твои люди сбрасывали на Кабул бомбы с… с самолетов, - с некоторой заминкой произнесла она непривычное еще слово.

На темной ткани, окутывающей афганку с головы до ног, не было видно никаких следов, но теперь Артур уловил печально знакомый запах крови и лекарств.

- Это было красиво и ужасно, - задумчиво, словно сама для себя произнесла девушка, - Настоящее чудо, но и его вы сумели отдать войне.

- Все имеет свою цену. С этим нужно смириться. Или отправиться в лучший мир, - коротко ответил Англия, ощущая, как после пережитого нервного напряжения, накатывает свинцовая усталость, а потому спросил прямо, - Кто у тебя был? Явно мужчина, раз накрыли в той части дома. Брагинский? Это он подбил тебя - или вас - на бунт?

Подчерненные брови удивленно изломились, а потом Шарбат рассмеялась – заливисто и обнажив зубы.

- Похоже, вы, великие, считаете, что даже солнце восходит и заходит только по вашему желанию. А все остальные народы желаний просто лишены.

- А что ты о нас знаешь? – шагнул он ближе, отлично понимая, что этой вызовет у нее неприятные ощущения. – На самом деле знаешь?

Несколько оглушенная этой непристойной близостью Шарбат промолчала, и Артур продолжил, вкладывая в слова всю накопившуюся желчь:

- Вообразила себе невесть что. Лишь от того, что одна из империй, которая сейчас явно не в себе, соизволила обратить на тебя внимание. Грандиозное достижение! Хотя, что-то мне подсказывает, что в ближайшее столетие это будет в моде – ведь это же такой прекрасный инструмент ослабления соперников. И в такой благородной упаковке! Борьба за независимость! Право на самоопределение народов! Как красиво звучит! Но только это никогда не изменит того обстоятельства, что в мире есть первые и последние. И когда первые говорят о солидарности и равенстве с последними – то это значит лишь, что они очень тонко издеваются над тупыми безволосыми обезьянами.

Выплюнув эту тираду, Артур развернулся и ушел.

Как оказалось потом – навсегда.


***



Какое-то время спустя Шарбат тоже вышла во дворик. Глотнула ночного воздуха и помотала головой, словно надеялась вытряхнуть из памяти слова британца.

Но тщетно. Кёркленд словно яд ей в уши влил, чтобы отравить и возвращавшееся чувство свободы, и предчувствие добрых перемен.

Можно было, конечно, списать все это на обычную досаду. Вот только слова эти слишком уж походили на подозрения, которые жили в ее собственной душе.

«Но только это никогда не изменит того обстоятельства, что в мире есть первые и последние. И когда первые говорят о солидарности и равенстве с последними – то это значит лишь, что они очень тонко издеваются над тупыми безволосыми обезьянами».

В небе горели звезды – крупные и налитые, как спелое зерно. Казалось – протяни руку и сними любую. Например, ту красную, что висела над комнатой для гостей, в которой по-прежнему горел свет.

«Быть может, та басня, что о нем ходит и которую мне рассказала Дилсуз – не такая уж выдумка? И он действительно когда-то вынул из груди сердце, которое горело, как солнце и ярче солнца, и забросил его на небо, где оно стало звездой? Но как же он живет без сердца?»



***




- Почему он тебя не заметил?

Брагинский поднял голову от лежащей на коленях книги.

- Не хотел. Такое иногда случается. Они мечутся между двумя стульями. «Белых» поддерживать не хотят за то, что те – пока - не признают их «протеже», возникших на моих землях. Но «красная» программа вдохновляет их еще меньше.

Шарбат осторожно, придерживая покрывало, тоже села на кошму и с некоторым недоумением посмотрела на убранное в сторону блюдо и остатки риса на скатерти.

- Между сколькими стульями тогда мечешься ты? Кажется, число государств, возникших на твоих землях, давно перевалило за два десятка.

Россия как-то странно усмехнулся. Выглядел он, как и стоило ждать в такой ситуации, прескверно. Бледность стала отдавать в синеву, выцвели и глаза, и губы. Также по его лицу и телу время от времени проходили болезненные судороги. Одежда быстро пропитывалась потом и облепляла исхудавшее тело.

- Я не хотела… обидеть. Просто….

- Понимаю. Просто волнуешься за наши договоренности, - спокойно ответил Брагинский.

Слишком спокойно. И так, словно они общались наравне всегда.

- Скажи прямо – зачем тебе это нужно? Ты хочешь ему отомстить? Или сам собираешься меня завоевать?

- Скажу прямо – меня беспокоит безопасность моих южных границ. А также, что многие басмачи, которые сами себя называют моджахедами, могут укрываться на время на твоей территории. Я хочу лишить их тыла и возможностей для отступления. Более ничего, - он взял в руку пиалу с травяным настоем и прикрылся ей.

- Как странно… «Моджахеды» - участники джихада, священной войны против неверных. Но против твоего царя-христианина ее не начинали.

- Тут ты немного заблуждаешься. Кавказ ее вел. Но я не стану углубляться в подробности, - теперь он смотрел прямо на нее, и Шарбат тихо порадовалась давнему обычаю, по которому женщине воспрещалось поднимать глаза на постороннего мужчину. – Я… очень не люблю, когда кто-то вмешивается в мои внутренние дела.

- Ты предлагаешь мне предать братьев по вере?

- Я предлагаю тебе взаимовыгодное сотрудничество. Выбор оставляю за тобой. Только хочу сказать, что вопрос этот я могу решить и сам. Просто это займет немного больше времени. Ты же ведешь войну…

- Я помню. И о том, что никто из свободных стран не желает знать о моем существовании – помню тоже. Но я тоже могу сама добиться и победы, и признания. Просто это займет немного больше времени.

Бледные сухие губы растянулись в улыбке. Из-под них показались зубы.

- Но мы можем помочь друг другу сберечь это время.

- Я… я подумаю.

Русский не разозлился.

- Думай. Надеюсь – ради нашего общего блага - что тот, кто придет на мое место, будет столь же терпелив.

Теперь только Шарбат узнала это спокойствие – так спокойны люди перед смертью, уже с ней смирившиеся и отпустившие себе все грехи.

- Что ты имеешь в виду?

- Скоро в мире появится новое государство. Такое, какого еще не было на этом свете. Оно займет мой дом и мое тело. Думаю, ты ему понравишься.

У Шарбат даже похолодели руки.

- Зачем?

«А как же ты?»

- Чтобы дать людям хотя бы надежду на…





Примечания:

Бунт в Индии и третья англо-афганская война (по результатам которой Афганистан стал независимым) были между собой никак не связаны (хотя эмир и надеялся использовать восстание в Пешаваре в своих интересах). Сама война была начата афганцами не под чьим-то давлением, а из-за особенностей внутренней политики и по собственному желанию.


Российская Федерация
– неофициальное название РСФСР (Российской Советской Федеративной Социалистической Республики), 30 декабря 1922 вошедшей в состав СССР и довольно причудливо с ним сросшейся. До такой степени, что разницы между ними многие – и в России, и за рубежом - не осознают до сих пор.

РСФСР была первой страной, признавшей независимость Афганистана и установившей с ним дипломатические отношения. Признание других стран пришло к Афганистану в 1925-26 годах. Также советские специалисты оказали помощь в восстановлении страны после третьей англо-афганской войны.

В 1926 году Афганистан закрыл свою границу для басмачей, что помогло советской власти подавить это движение в среднеазиатских республиках.








Афганистан, Кабул,
Наше время




Когда-то здесь было очень красиво.

Особенно зимой – когда вершины окружавших дворец гор серебрил снег, и небо над ними стояло прозрачным синим или бархатно-звездчатым куполом.

«Та зима и особенно - те дни - были хороши и вовсе необыкновенно. Так совершенен цветущий розовый куст, который не только усыпан шипами, но у чьих корней еще и затаилась ядовитая змея. И чем горче ее яд – тем ярче и желаннее цветы на его ветвях».

Теперь от Тадж-Бека остались одни развалины, прокаленные и выстуженные до пустынной желтизны. Крыша и боковые крылья обвалились, провалы окон таращились на горы и небо пустыми глазницами. Все стены, колонны и лестницы были иссечены, изъедены пулями и снарядами.

Воистину символ истории Афганистана в ХХ-м веке. Возведенный для первого независимого правителя страны, дворец сгорел в горниле Гражданской войны, спустя несколько лет после ухода шурави разгоревшейся с особой силой.

Разумеется, таких «символов» - остатков былой если не роскоши, то относительно мирной жизни – по всей стране было рассыпано немало. Но Тадж-Бек все равно оставался местом особенным – именно здесь когда-то разыгралась одна из наиболее драматичных сцен в истории не только Афганистана, но и всего мира.

«О да, с его стороны это был настоящий спектакль. Декорации, костюмы, речи – все было на высоте. Жаль только, что многие зрители до опустившегося занавеса просто не дожили. Впрочем, сценарием это и не предусматривалось».

Среди желтых развалин скользила невысокая тень. Врывающийся в проломы ветер дергал за темную ткань, окутывавшую Шарбат с головы до ног, словно ее печаль, но сорвать и развеять их был бессилен.

Дворец был пуст, разграблен и раздет до самых стен. Здесь уже давно не осталось ничего, что можно было бы унести с собой.

Кроме воспоминаний – вечного дара и вечного проклятия, наложенного и на людей, и на таких, как они. Но их-то как раз не выбросишь по дороге.

Впрочем, сегодня Шарбат не хочется никого ни обвинять, ни оправдывать. Для этого у нее достаточно и других дней, и поводов. Сегодня ей просто хочется вспомнить то, что было между ними – в том числе здесь, под этими мертвыми сводами.

При желании, найти виновного легко – каждый из «принявших посильное участие» без раздумий укажет на своего противника, как на источник всех бед. Хотя, наверное, именно это – непримиримость и слепота всех сторон – и стала тем камнем, с которого начался обвал.

Память услужлива и жестока, а потому Шарбат отлично помнит, в какой из комнат Иван жил и работал – в те годы, когда его армия использовала Тадж-Бек, как свою штаб-квартиру. Порой ей даже слышатся резкие щелчки открывающегося замка, тихий скрип и гулкие шаги в коридоре.

Но коридор за дверным провалом наг и пуст.

Как, говорят, пусты глаза того тела, в котором когда-то жила душа России, а потом Союза. Наверное, это даже победа. Та самая, которая хуже любого разгрома.

А зал, где они танцевали в тот их – первый и последний – вечер, и вовсе развалился.

Ветер срывает с обломков ворох желтой пыли, бросает в лицо. Но Шарбат даже не морщится – за паранджой не страшно. А она все еще ее носит, несмотря на все уговоры и требования Америки.

После двух дней в декабре семьдесят девятого ей уже вообще ничего не страшно.

Лишь иногда – очень редко – Шарбат думает, как было бы хорошо, если бы Брагинский не дал ей противоядия от им же подсыпанного яда.

Тогда бы последним, что она помнила об этом мире, были бы алые звезды на белых стальных крыльях в Баграме, струящийся шелк белого платья, залитый светом зал, их вальс и торопливый поцелуй на лестнице, спускающейся в сад.

А завтра – с ядом, с двумя красными ракетами над Кабулом, с иссеченными пулями зеркалами в главном зале, с ручейками крови, стекающими по той самой же лестнице, на которую, как и накануне, безмятежно падал белый-белый и мягкий снег – не настало бы никогда.

Россия оказался совершенно прав – второй такой страны не было на свете.

Только Союз мог перемежать хитрость, порой доходящую до подлости, с искренностью и подлинной честью. И только такой мог вызвать у самой Шарбат воистину гремучую смесь чувств – от стыдливо-трепетной нежности и уважения до исступленной ненависти и горькой обиды.

Последнее чувство было нелепее всего.

Обида. Обида на завоевателя?

Глупость неслыханная!

Разве мало армий проходилось по здешним землям огнем и мечом? Персы, македонцы, скифы, гунны, арабы, тюрки, монголы, англичане, теперь вот – американцы. Но почему-то ничье вторжение и ничья жестокость не казались взорвавшимся и погасшим в небесах солнцем.

Даже свирепость Чингисхана, опустошившего здешние долины так, как никто ни до, ни после него, и тень ужаса перед которой навечно осталась жить в глубинах памяти Шарбат, так не потрясала.

Враг на то и враг, что не приходит с добром. Он приходит, чтобы отнимать, решать свои дела и царить.

Враг предать не может.

Так почему же до сих пор – даже от одних воспоминаний – в груди так больно, что тяжело дышать?






Королевство Афганистан, Пагман,
31 августа 1926 года




Договор о нейтралитете и взаимном ненападении между Афганистаном и СССР, сроком на три года, был подписан.

И все же Махмуд Тарзи смотрел на полпреда СССР с некоторой настороженностью или разочарованием.

- Конечно, это просто дань обычаю и своего рода формальность, - заговорил министр иностранных дел, когда в комнате остались лишь они двое да сидевшая в балконной нише, в уютной тени Шарбат, - но господин Старк, признаюсь, меня несколько смущает отсутствие здесь… того, чьи интересы вы представляете. При определенном настроении это обстоятельство можно воспринять, как отсутствие у СССР интереса к данному соглашению или… неуважение.

Старк, похоже, ждал этих слов. И все равно они его изрядно смутили. Пальцы в перчатках нервно дернули ставший узким воротник.

- Я отлично понимаю, что вы имеете в виду. И заверяю, что товарищ Брагинский сейчас находится на территории королевства. Или в Кабуле, или здесь же – в Пагмане. Но сложность в том, что точное его местонахождение нам не известно. Скорее всего, он… решил прогуляться. Осмотреться вокруг, так сказать, без сопровождения. В дипкорпусе многие жалуются на эту его привычку.

Прозвучало это несколько неубедительно. И смысл слов, и их подача. Все же «профессиональный революционер» и «профессиональный дипломат» - множества, возможно, и пересекающиеся, но между собой отнюдь не совпадающие.

Шарбат к этому относилась, впрочем, снисходительно - понимая, что отношения СССР с Афганистаном едва ли стоят в Кремле на первом месте, а потому едва ли сюда направляют лучших специалистов. Получивший блестящее образование Тарзи, тесть короля Афганистана, полиглот, поэт и журналист, на фоне своего собеседника просто блистал.

«Все мечты и все страхи России, пусть и перерожденной, все равно связаны с Европой, с Западом… Он всматривается в них до исступления. Вот только зеркало это для него теперь – кривое. И как всякое кривое зеркало – оно его обманет».

- То есть… вы хотите сказать, что господин Брагинский покинул посольство и не вернулся? Тогда ваше спокойствие меня поражает. Наш край гостеприимен, но, увы, небезопасен. В столице постоянно происходят волнения – именно поэтому его величество пожелал построить Тадж-Бек и Дар уль-Аман за пределами города.

- Позволю за вас закончить, - криво улыбнулся Леонид Николаевич, - «или же он намеренно пропустил подписание договора». Заключения вполне логичные, только… все несколько сложнее. Вы судите о поведении Ивана Владимировича, исходя из вашей последней встречи в 1921 году. Вот только он с того времени несколько… изменился. Так сказать, помолодел – не телом, а душой. Отчего часто ведет себя не совсем… кхм, рационально. Сейчас это уже проходит, но досадные пассажи, вроде сегодняшнего, порой все еще случаются.

Теперь на лице Тарзи отразилось искреннее любопытство, да и сама Шарбат отложила в сторону шитье. Признаться, она не до конца верила словам России о том, что его тело займет кто-то другой.

- Что ж, в таком случае – раз он не до конца отвечает за свое поведение – тем более нужно вернуть его, как можно быстрее. Если он исчез только сегодня, то, скорее всего, он еще в Пагмане. Госпожа, вы поможете нам отыскать заблудившегося нашего гостя?

- Боюсь, вы несколько преувеличиваете мои возможности. Если бы мы могли так легко находить друг друга, многое шло бы иначе.

- Что ж, тогда, думаю, стоит обратиться к жандармерии.

- Мне кажется, сейчас это излишне. Впрочем, если он не появиться к утру – я с радостью приму вашу помощь.

- Как угодно. Во всяком случае, присутствие господина Брагинского на завтрашнем обеде у его величества КРАЙНЕ желательно.

Шарбат прикрыла улыбку ладонью и отвернулась к резной балконной решетке, за которой расстилался тонущий в зелени Пагман.

Летняя резиденция ее правителей по своим размерам, конечно, совсем не ровня Кабулу, но постороннему заплутать тут тоже легко.

Нет, она нимало не слукавила – отыскать кого-то определенного им не под силу. Но они могут чувствовать эмоции своих людей. И если «новый Брагинский» и впрямь такой чудак, каким его описал собственный полпред, то не привлечь к себе внимания не может.

Хоть именно это и тревожило больше всего.


запись создана: 09.03.2015 в 21:27

Вопрос: Спасибо?
1. Да  8  (100%)
2. Нет  0  (0%)
Всего: 8

@темы: слэш, гет, Таджикистан, Россия, Мое творчество, Афганистан, Англия, Америка, NC-17, Hetalia, APH, "Шурави"

URL
   

Уголок болтологии

главная