14:31 

Hetalia: "Звезда белая, звезда красная" (G; Россия, Америка)

123-ok
Автор: 123-ок
Фэндом: Hetalia: Axis Powers
Пэйринг или персонажи: Россия/Америка, Америка/Россия
Рейтинг: G
Жанры: Слэш (яой), Драма, Эксперимент, ER (Established Relationship)
Предупреждения: OOC
Размер: планируется Мини, написано 5 страниц
Статус: в процессе

Описание:
У каждого Капитана Америка есть свой Зимний солдат.
2014 год, Крым, "вежливые люди". Мысли Альфреда по поводу.

ПС: Работа будет вполне понятна и тем, кто фильм "Первый мститель: Другая война" не смотрел.


Посвящение:
ИНОФАНФИК - за перевод работы "Любовь - высший закон".
ficbook.net/readfic/72912

Публикация на других ресурсах:
Где угодно, но пришлите, пожалуйста, ссылку


От автора:

«Вежливые люди» впервые появились в Крыму 27 февраля 2014 года.

Премьера фильма «Капитан Америка: Зимний солдат» (у нас шел под названием «Первый мститель: Другая война») состоялась в США 13 марта 2014.

Конечно, автор далек от мысли, что в реальности между этими событиями есть нечто общее, но допускает, что сам Альфред мог их своеобразно связать. Тем более, что в паре-тройке англоязычных статей эти мысли проскальзывали – пусть вскользь и осторожно.



1.



«Когда-то я спросил у тебя, чего бы тебе хотелось больше всего на свете»…




Стояла осень 1854 года.

Многие порты России – на Черном море, на Балтике, в Белом море, на Тихом океане – подверглись бомбардировкам или блокаде. Лучшие армии мира того времени – британская и французская при помощи турок и итальянцев – вонзили зубы в русские берега… но дальше этого дело мало где продвинулось.

Вообще, для страны, которую разом бросили все союзники, и которую атаковали со всех сторон – Брагинский держался очень даже неплохо. Уже дошло дело до исторических анекдотов – к примеру, своими неожиданными успехами «на ровном месте» русские довели до самоубийства британского адмирала Прайса.

Смех смехом, но все же положение у России было невеселое. На днях сильной бомбардировке подвергся Севастополь и укрепления русской армии на Малаховом кургане. Мечущийся между фронтами Брагинский прибыл как раз вовремя, чтобы закрыть глаза одному из лучших своих воинов – адмиралу Корнилову. Впрочем, «гостям дорогим» русские ответили столь же ласково, а потому в городе и лагере царила не столько печаль, сколько странная, злая радость. Жестокий азарт с металлическим привкусом крови.

Наверное, не самое лучшее время, чтобы приезжать в гости, да еще в первый раз. С другой стороны – не приехать было невозможно. В самой войне от Америки толка нет и не может быть – кто он, бывшая колония, такой, чтобы лезть в схватку великих держав? Что он может дать любой из сторон, кроме разве что моральной поддержки? Но пусть ему доступна лишь такая малость – отмолчаться нельзя.

Конечно, Ивана поддерживает его семья – но…

Но Альфреду ли не знать, что иногда чужак может понять тебя лучше, чем твой собственный родич. О некоторых вещах с семьей говорить невозможно, просто немыслимо. Особенно, когда ты – ее глава.

Америке до такого положения - как до одной из холодных звезд, что трепещут в сине-черном небе над Севастопольской бухтой, но вот «свои» его уже не понимают и не принимают. Даже родной до боли, такой ясный и светлый, чуть ли не прозрачный Мэттью. Что уж говорить о старших – Артуре, Франциске, Гилберте, Антонио, Родерихе – у которых на лбу написано «я был великим, когда на твоей земле еще колеса не знали»?

Британская и французская эскадра черными пятнами расползлись по морю, на самых дальних – недостижимых для обстрела русских пушек – кораблях горят огни. Силуэты тяжелых парусников под белыми крыльями всегда очень много значили для Альфреда. В детстве – они были для него всем. Сейчас же он смотрит на них «по другую сторону черты», и почему-то предателем себя не чувствует.

У Ивана гонора всегда было поменьше, чем у остальных империй. Видимо, сам когда-то от него натерпелся, а потому способен найти общий язык с любым народом – вне зависимости от «уровня его цивилизационного и культурного развития».

Внутреннее чутье Америку не подводит - потом, много жизней спустя – Литва расскажет ему, каким слабым был Брагинский когда-то, каким тяжелым и медленным, полным тупиков и разваливающихся прямо под ногами дорог, было для него восхождение к вершине.

Пока Альфред этого еще не знает, зато видит упорство, с которым Брагинский идет к поставленным целям – пусть не всегда прямоезжей тропой, как он подчиняет себе самые дикие и суровые края, одно выживание в которых – уже само по себе героизм. В Крым американец добрался через «нейтральную» Пруссию – то есть побывал отнюдь не в Сибири или на Русском севере, но и от увиденного ему, «народу фронтира», стало ясно – слабых и лентяев здешняя земля не любит.

- Ты самый настоящий «зимний солдат».

С бухты тянет холодом и солью, с остывающего берега – опавшими листьями, порохом, металлом и хлебом. От стоящего рядом Ивана – острым запахом табака, который он курит очень причудливым способом, завернув в обрывок бумаги. В отсветах костров на его погонах колко и остро вспыхивают белые пятилучевые звезды, поразительно похожие на те, что носит сам Альфред. В России их называют «марсовыми». А с апреля этого года они официально введены в символику русской армии. Когда Америка спрашивает – почему тогда эти звезды не красного цвета? – Иван только молча пожимает плечами.

За двое суток с момента приезда Альфреда они уже успели вволю наговориться, и сейчас больше молчат. К тому же, люди Ивана явно готовятся к очередному сражению, которое состоится со дня на день. Поэтому сегодня вечером русский задумчив и обращает на гостя внимание только из вежливости. Но отчего-то это совсем не обидно.

В гулкой тишине, разбавленной рокотом моря, голос Альфреда звучит неожиданно и громко. И Ивану эти слова, конечно, совершенно непонятны – он отворачивается от моря, от той части берега, что занял враг, и смотрит на друга. На больше, чем друга. В фиолетовых, совсем как у Мэттью, глазах – немой вопрос.

Альфред почему-то жутко смущается, берет Ивана за свободную руку и поглаживая пальцы со сбитыми костяшками, мозолями и черными от копоти ногтями, сбивчиво объясняет:

- Когда я воевал с Артуром, тогда… Когда все началось - была весна, а потом… лето. Сам понимаешь – солнце, тепло, сухо, много еды. Все тогда были патриотами, все рвались в бой. И вдруг война затянулась… ну, ты знаешь, как это бывает.

Иван усмехается – да, он знает.

- Да еще британцы стали нас теснить…

- И число поклонников независимости резко поубавилось?

- А то! Но были и те, кто остались. Кто не испугался – ни зимы, ни войны. Кто был готов идти до конца – каким бы он ни был. Теперь и их, и таких, как они, у меня называют «зимними солдатами».

- Ты веришь в мою победу? – голос у русского низкий и чуть хриплый, и от него всегда мурашки по коже.

Лгать сейчас нельзя – и это понимают оба. Как оба знают и слабости друг друга:

- Я не знаю, чем закончится эта война. Но знаю, что ты не из тех, кто сдается. Даже смерти.

Глаза у Ивана теплеют, он откидывает тлеющую цигарку в сторону и запускает пальцы в золотистые и как всегда взъерошенные волосы. Альфред прижимается лицом к воротнику его пальто и снова неожиданно спрашивает:

- А сам бы ты чего хотел?

- Все хотят победы, - уклончиво отвечает русский, делая вид, что не понял вопроса.

Победы хотят все, конечно. Вот только в его случае это может привести к тому, что решения тех проблем и недоделок, которые ему сейчас и мешают справиться с врагом – так и останутся под сукном. Как и тот самый – давно нужный, давно необходимый – указ, о котором знают все.

Альфред понимает эту недосказанность – но не ему, с его-то до сих пор узаконенной работорговлей, касаться этих вопросов - и пытается сделать вид, что говорил совсем о другом.

- Я не об этом. Чего бы ты хотел «вообще»? Больше всего на свете?




2.




«Ответ твой меня тогда поразил до глубины души. Понял я его только несколько лет спустя, во время войны между Севером и Югом».




Россия не победил.

Но и не проиграл.

«Победителям» потребовалось еще немало времени, чтобы зализать полученные раны, которые оказались столь глубоки, что какое-то время Старому свету стало не до Нового.

Это спасло Альфреда, который впервые по-настоящему осознал, чем участь таких, как они – хуже и страшнее судьбы обычных людей. И почему Ивану более всего на свете хотелось бы… избавиться от воспоминаний. От их памяти – куда более яркой и вместительной, чем человеческая.

У всех – особенно, взрослых - стран есть что-то, что хочется забыть.

Порой – особенно, в годы волнений и революций – многие из них дают себе волю и пытаются истребить, стереть память собственного народа. Летят в огонь книги, разоряются музеи и сокровищницы, взрываются памятники и храмы…

Но это поступок на грани самоубийства, так как эта память – и есть источник их жизни.

- К тому же, - добавил в тот вечер Брагинский, - это трусливый поступок. И подлый. По отношению к нашим детям – ведь те, кто уничтожает нашу память – никогда не делают это ради их блага. Только, увы, у всех у нас бывают моменты слабости…

В сентябре 1863 года в порт Нью-Йорка входит русская эскадра. Фрегаты «Александр Невский», «Пересвет» и «Ослябя» и ряд кораблей поменьше едва успевают сложить крылья парусов, когда из толпы местных зевак выскакивает невысокий, тонкий, как стебель, юноша со светлыми взъерошенными волосами и бросается по трапу навстречу махавшему ему высокому молодому офицеру.

Альфред вцепляется в Ивана так, что трещат и кости, и сукно мундира, привычно зарывается лицом в воротник, бормочет, повторяет без конца:

- Ты приехал, приехал…

Брагинский, похоже, ждал чего-то подобного, а потому не пытается не вырваться, ни оттолкнуть – хоть стоящие на палубе матросы и наблюдают за этой сценой с явным любопытством. Лишь мягко обнимает Альфреда за плечи, а еще какое-то время спустя также мягко отцепляет его от себя и уводит в свою каюту.

- Они все хотят моей смерти, - обреченно выдыхает Альфред спустя полчаса и кружку воды, - Все. Даже Мэтт. Артур разместил свои корабли в его портах, чтобы помочь конфедератам. Они убьют меня! Я исчезну! Так много моих людей погибло… за какие-то полгода. А впереди – зима, - от нервной дрожи его зубы стучат друг о друга, как если бы он уже чувствовал ледяной холод мороза или могилы.

- Ты уже переживал зимы, - спокойно говорит русский, - Или ты думаешь, что твои «зимние солдаты» выродились за прошедшие полвека с небольшим?

- Сейчас все иначе. Это как лихорадка. Жжет изнутри, - лоб у Альфреда и впрямь покрыт потом, а щеки пылают болезненным румянцем, - Они ведь стоят друг друга. И они все мои. Как бы мне хотелось, чтобы враг внутренний стал внешним.

- Этого в такое время хотят все, - отвечает Иван и только теперь Америка замечает, что у него самого от усталости вокруг глаз тени, а от уголков напряженного рта разбегаются еле заметные морщинки.

Он совсем забыл, что у самого Брагинского сейчас в доме льется кровь – Феликс поднял очередное восстание и устроил резню на землях сестер Ивана.

- К этому привыкают? – почти шепотом спрашивает американец.

- Нет. Никогда, - коротко отвечает Россия, - Но иногда нам везет. Когда получается самим решать свою судьбу. Тебе повезло, - он утыкается прохладным своим лбом в пылающий лоб Альфреда, смотрит тому в глаза, - я сделаю так, чтобы в эту войну не вмешались другие. Но и сам в ней участвовать не стану, - голос и взгляд становятся жёстче, - Отныне твое будущее – только в руках твоих детей. Да еще Господа Бога.

Почему-то от этих слов Альфреду и впрямь становится спокойнее. Исчезает муть перед глазами, становится легче дышать. Взгляд опять цепляется за белую звездочку. Такую же как на флаге Союза. Такую же, как на флаге Конфедерации.

- Иногда мне кажется, что мой брат-близнец – ты, а не Мэттью. Если бы не разница в возрасте, можно было бы подумать, что вас подменили в младенчестве.

- Интересная мысль, Ольге может понравиться, - смеется Брагинский, - Да и Наташе тоже.

- Она все еще не теряет надежды тебя на себя женить? Неудивительно, ты – жених завидный.

- Вот только я ее люблю только, как сестру. А вот тебя – совсем не как брата. Или друга.

В родных фиолетовых глазах теперь отражается нежность – и Альфред тянется к ним губами, но Иван мягко останавливает его: за окном день, дверь в каюту не заперта и Николай Угодник с незакрытой шторой иконы взирает явно неодобрительно.

- Я не умею утешать или обнадеживать, - нарушает смущенное и неловкое молчание Россия, - но могу напомнить тебе твои собственные слова. Те, что ты мне сказал тогда, в Крыму. "Не знаю, сколько пройдет времени – но наступит час, когда все остальные – те, кто против нас - исчезнут, отойдут на дальний план. Останемся только ты и я. Равный с равным. Такие похожие и такие разные. Две части одного целого". Альфред, я живу и ради этого будущего. Но как я создам его или буду жить в нем без тебя? Ведь ты же сам сказал - "мы с тобой вместе до самого конца".








3.



«Но я до сих пор так и не смог понять – почему ты забыл свои собственные слова. О трусости и подлости. Почему забыл меня, а главное – себя самого? Почему позволил «им» украсть тебя у меня?»



Когда в феврале 17 года в России происходит революция, Альфред этому рад, хоть никогда не осмелился бы об этом сказать самому Ивану. Слишком трогательно и серьезно русский цеплялся за пережитки феодального еще строя – за все эти царские регалии и пышные обряды, набожность, дворянские усадьбы и вишневые сады, казацкий и прочие варварские образы жизни, которым не было места в развитом промышленном обществе. Эта старомодность придавала Брагинскому на фоне других великих держав вид особенно причудливый и в чем-то гротескный и жалкий, но когда кого-то любишь – то любишь со всеми недостатками.

И в то же время Джонс не мог ни замечать, какими глазами Брагинский смотрит на любые технические новинки, на научные достижения, на его же, Альфреда, тугие нити железных и автомобильных дорог, огромные города, промышленные гиганты, на сдавившие русла рек плотины. Конечно, несмотря на всю старорежимность, Ивану и самому было чем похвастаться, но все это развивалось и строилось слишком медленно, слишком разрозненно.

Быстро складывающуюся после отмены крепостного права капиталистическую систему сдавливало старое законодательство и устои, отчего все общество ломало и корежило, как в тисках. Прочие империи прошли этот тяжелый период намного раньше, а Америка его толком даже и не узнал – ведь на его земли люди бежали как раз затем, чтобы оставить законы и проблемы Старого света позади.

Поэтому он не понимал – отчего Брагинский так тянет с этим переломом, который все равно неизбежен, и почему так держится за то, что уже отжило свой век.

Быть может, дело было в том, что Россия слишком хорошо знал и себя, и свой народ? Сплетенный из сотен разных племен, разбросанный по необозримым просторам, который еще только начинал осознавать разницу между «подданством царю» и «гражданством страны»…


***




Поэтому телеграмме о смерти Брагинского, пришедшей от Артура, Америка не верит ни мгновения.

Да, произошел еще какой-то переворот. Да, начали волноваться и откалываться окраины. Да, часть русских земель занята германцами, австрийцами, британцами, французами, канадцами, итальянцами, греками, сербами, японцами, китайцами, румынами, турками… но… но…

Неужели это может убить – да еще такого, как он?!

Франциск перенес не одну революцию, Альфред сам прошел через Гражданскую войну, Феликс и многие другие страны порой вообще исчезали с карты мира, но, черт побери, все они живы!

Да и как Иван мог погибнуть сейчас – в самом конце войны, сбросив ярмо отживших порядков, да еще когда Альфред начал тоже превращаться в великую державу?

Разве он не обещал…


***




Великая война закончена, но вестей от Брагинского по-прежнему нет.

И все же что-то удерживает раздираемую Гражданской бойней и интервенцией Россию от окончательного распада. Значит, дух страны – растерзанной, голодной, разоренной – все еще жив.

Поэтому когда правительство Альфреда тоже направляет на русский Дальний Восток войска – он уже и сам не знает, чего хочет: встретить Ивана или же, напротив, никогда не попадаться ему на глаза. Так как даже не знает, за что ему придется оправдываться – за то, что плохо помогал «белым» или за то, что так долго не признавал «красных».

Правительство США юлит, торгуется с Колчаком, строит планы по отрыву от России Сибири и Дальнего Востока, выдает то колчаковцев - большевикам, то большевиков – «белым», тогда как люди на улицах требуют оставить Россию в покое. Кто-то выражается еще яснее - «Руки прочь от Советской России!»

Но там – на русском берегу – его никто не ждет. Ни прежняя Россия, ни Советская.

Там стоит мгла, там творятся страшные вещи, и все вокруг – люди, вещи, города – словно осколки разбитого исполинского изваяния, которые еще не успело размести ветром, раскидать по разным углам.

Альфред еще не знает, как долго он будет собирать эти разрозненные кусочки – все, что ему осталось от любимого человека. Не знает и истины, что как их ни склеивай - трещины все равно останутся.

Нарисованные на вагонах русской армии белые звезды светят печально.

Тускнеют, выцветают.

Как и фотография Ивана – в лазоревом семеновском мундире с золотыми погонами, воротником-стойкой, аксельбантом и наградным крестом.

В небо поднимается иная звезда – раскаленная, яркая и яростная.

Но хозяина у нее нет до сих пор.


***



Дом у Альфреда не такой уж большой, чтобы требовалось содержать прислугу, но Лоринайтиса он все же нанимает. Новое положение обязывает да и об Иване – если повезет - можно будет поговорить.

За исключением разве что сестер Брагинского, Литва – единственный, кто знал его так же близко.

О России литовец говорит мало и неохотно, и эти вопросы, и интерес Альфреда к его бывшему хозяину ему явно не по нраву.

Лишь на Рождество приснопамятного 1922 года, когда они позволяют себе перебрать с выпивкой и пообщаться действительно по-дружески, на равных – у Литвы развязывается язык и он выговаривается, наверное, за полтора столетия разом. Если не за больше – некоторые из его откровенностей едва ли пришлись по душе Феликсу.

Америка тоже честно раскрывает перед ним «природу» своего интереса – но бывший адъютант только ухмыляется этим «новостям».

- Тебе повезло, если он на самом деле умер. Запомнишь таким, каким любил.

Альфред даже малость трезвеет от такого заявления:

- В смысле?

- Когда ему очень нужно – он меняется. Как ура…ура…борос или как там зовут эту змею, что пожирает саму себя? Неважно, впрочем…. Важно, что вчера он был ниже тебя на голову, легким и тонким, словно переодетая девушка, и постоянно краснел…, а сегодня это уже ты смотришь на него снизу вверх…

Торис совсем раскисает, глаза у него слипаются, но он все еще бормочет о каком-то почти заключенном браке, о ноге в узорном сапожке – такой маленькой, что едва держалась в стременах… Альфред криво улыбается и набрасывает на «соперника» покрывало, решает, что тот просто досадует на Ивана за то, что он повзрослел и неожиданно оказался сильнее. Для Артура осознание факта, что его младший брат уже не ребенок, тоже когда-то стало полной неожиданностью.

Внезапно Литва распахивает глаза и неожиданно четко произносит:

- Не становись сильнее его – потеряешь навсегда.

После чего снова проваливается в дрему.

А через пять дней в мире появляется новое государство – Союз Советских Социалистических республик.

И уже на следующие сутки, на банкете в честь Нового года Альфред понимает, что имел в виду Торис.


***



Печально известный впоследствии строгий советский этикет еще не выработан, а потому Брагинский одет даже слишком небрежно. Тяжелые сапоги, штаны из грубоватой ткани, туго перетянувшая грудь куртка из черной кожи, такая же кепка, из-под которой в разные стороны торчат отросшие светлые волосы.

Но дело вовсе не в одежде. В этом человеке, так похожем на Ивана, нет ничего, что напоминало бы о том, кто стал первой любовью Альфреда. Ни спокойной сдержанности, ни манер, ни застенчивости и задумчивости, ни тонкой иронии над всем вокруг, но в первую очередь – над самим собой.

«Этот» Брагинский слишком прям, слишком смел и самоуверен. Он не любит рассуждать попусту, не умеет ценить красоту и все то, что «нельзя потрогать руками» или исследовать методами современной науки. Он готов продать все сокровища и дворцы, которыми когда-то так гордился… его предшественник, чтобы нанять и воспитать у себя инженеров и ученых, которые навсегда перекроят саму землю Российской империи.

В нем есть свое обаяние, чем-то напоминающее хулиганское – злобное, озорное – но это совсем другой человек. И смотрит он на Альфреда, как на чужого – словно их никогда и ничего не связывало друг с другом.

Поняв это, Америка возненавидит укравшего тело России паразита с той же силой, с какой когда-то любил самого Ивана.








4.



«Правду говорят, что по-настоящему боль нам причинить могут только те, кого мы по-настоящему любим. Больше всего в мире я любил и ненавидел Артура и тебя. До сих пор удивляюсь, как так вышло – ведь друг на друга вы похожи не больше, чем пламя и вода».



Был озабочен очень воздушный наш народ:
К нам не вернулся ночью с бомбежки самолет.
Радисты скребли в эфире, волну найдя едва,
И вот без пяти четыре услышали слова:

«Мы летим, ковыляя во мгле,
Мы ползем на последнем крыле.
Бак пробит, хвост горит и машина летит
На честном слове и на одном крыле...

Ну, дела! Ночь была!
Их объекты разбомбили мы дотла!

Мы ушли, ковыляя во мгле,
Мы к родной подлетаем земле.
Вся команда цела, и машина пришла
На честном слове и на одном крыле…».





Крым,
февраль 1945 года.



Музыка, доносившаяся из приоткрытого окна, удивляла.

И тем, что кто-то в Севастополе слушает американскую патриотическую песню, и тем, что у живущих здесь людей вообще есть желание слушать песни.

Да, конечно, солдаты Альфреда тоже не отказывают себе в радостях жизни, но на то они и солдаты, люди циничные.

После того же, что «дети» Брагинского перенесли за последние годы – да и за последние десятилетия – у них не должно было остаться сил просто жить.

Как можно жить, когда вокруг столько горя и зла?! Причем, не тех, что изображены на страницах дешевого комикса, который Альфред привычно перед выходом сунул в сумку, а самых что ни на есть настоящих и порой ожидающих прямо у порога.

Поэтому кокетливый женский голос, поющий куплеты на английском, и веселый ритм джазовой мелодии Джимми Макхью, напоминавшие о безмятежных ярких огнях Нью-Йорка, о старлетках на звонких каблучках, о танцевальных площадках и уютных кафе – плывя по улицам полуразрушенного Севастополя выглядели дико.

И все же люди жили, жил город и жила страна.

Можно было бы решить, что все они лишены человеческих чувств, и что - словно животные или умственно неполноценные - не осознают происходящего. Некоторые страны откровенно шептались об этом по углам. Вот только никто не осмелился бы сказать подобное Союзу в лицо.

Пусть «новый» Брагинский теперь и перестал напоминать своих оригинальных лидеров – образованных мальчиков из хороших и набожных семей, которые сбежали из дома, чтобы «творить добро», захватывая поезда и метая бомбы в царских чиновников и офицеров. И которые, попав в Кремль, решили эти же методы распространить и на нынешних политических оппонентов и прочих несогласных. Как говориться, «старые привычки отмирают медленно»…



***





Впервые Альфред ощутил эту перемену на конференции в Тегеране больше года назад.

Тогда ему самому, президенту Рузвельту и почти всей американской делегации пришлось из соображений безопасности переехать в здание советского посольства. В итоге общаться русским с американцами, да и самим воплощениям друг с другом пришлось гораздо чаще и плотнее, чем хотелось бы.

«А ведь будь все, как раньше – и такое житье в тесноте, полное мелких нелепых происшествий, да еще с привкусом опасности из-за предотвращенного покушения – могло стать для нас обоих одним из самых ярких приключений и воспоминаний в жизни. А теперь… Он хотя бы помнит, что когда-то тут убили Грибоедова? Особенно, учитывая, что и сейчас – не будь тройного кольца пехоты и военной техники - местные с удовольствием взяли бы это здание штурмом».

Поселили их с Брагинским буквально окно в окно – отчего оба были в курсе многих дел невольного соседа. Тем более что Союзу – после двух последних тяжелых зим и промозглых белорусских болот – здешнее, даже осеннее солнце явно пришлось по душе и жалюзи он опускал только, когда собирался работать или ждал посетителя. В свободное же время он сидел на увитой зеленью белой террасе, читая книгу, или просто грелся, прикрыв глаза, как сытый питон.

По утрам они оба, раздетые по пояс, спускались в парк для пробежки и разминки, старательно делая вид, что в упор друг друга не видят. Союз, похоже, считал, что общаться с «империалистической державой, в которой культ материального преуспеяния достиг своей вершины, а стало быть и дна» - ниже его достоинства. Да и сам Альфред к нему не лез, предпочитая не бередить свои раны.

Но иногда взгляд сам останавливался на крупной, но очень подвижной, ловкой фигуре Брагинского с незагорелой кожей, крупными каплями пота и тонкой, чуть заметной сеткой шрамов, каждый из которых Альфред знал, как свои собственные. Теперь в ее вязь вплелись новые, еще грубые, неровные рубцы. Вот только нынешний Иван переломает ему обе руки, если он только посмеет к ним прикоснуться.

Артур, живший со своими людьми и сэром Черчиллем в доме через дорогу, приходил по темному брезентовому коридору, смотрел на царивший в «советско-американском» посольстве бардак недовольно и подозрительно, каждый раз цедя что-то сквозь зубы. То ли беспокоился за Альфреда, то ли за себя – боялся, что эти двое договорятся о чем-то важном у него за спиной.

Три дня, полных суеты и дипломатических интриг – слишком мало, чтобы сделать какие-то определеленые выводы, и все же от Альфреда не укрылось, что в характере Союза стало проявляться больше сдержанности и меньше дикого, разухабистого романтизма и авантюризма, с которыми он когда-то заявился на мировую арену.

Пропало из его манер и почти кичливое самодовольство, и насмешки над «примитивной американской культурой», которыми он часто исходил на предыдущих встречах. Прежний Россия, хоть и ясно осознавал свой возраст, никогда не позволял себе подобных выпадов ни в чей адрес.

Тем более смешно было слышать все это от страны, которой не исполнилось еще и двух десятков лет – ведь «многовековую» русскую государственность и культуру Союз изначально тоже отвергал, как «отсталую и закоснелую», желая сбросить их с «парохода Современности».

«Что ж такое нужно было сделать, чтобы ты не только все забыл, но и так возненавидел себя прежнего?»

Одним словом, они провели под одной крышей несколько суток, постоянно сталкиваясь друг с другом, но ухитрились так ни разу и не поскандалить.

Возможно, эта перемена была из дипломатических соображений, или же Брагинский просто устал от душной ненависти, в которой тонул последние годы, и потому больше не искал поводов для ссоры на ровном месте.

Как-то вечером им даже удалось вполне нормально поговорить.

Видимо, кто-то из охранников забыл на столике у террасы комикс, который привлек внимание Брагинского. Когда Альфред направлялся мимо него к лестнице, Союз неожиданно спросил, но не ядовито-насмешливо, а просто весело:

- Стало быть, Капитан Америка?

От неожиданности Альфред чуть не подскочил и внутренне напрягся, как если бы его уличили в чем-то непристойном. Даже ладони вспотели. Прежний Иван тут лишь мягко бы пошутил и рассказал что-нибудь о своих лубочных картинках, но вот от его «наследника» едва ли можно было ждать чего-то подобного.

Но Союз не язвит, а лишь просит рассказать ему побольше - ведь начала он не знает, а оттого история выглядит ему не слишком понятной. И Альфред – пусть и сухо - рассказывает, как и для чего появился этот суперсолдат, как он познакомился с мальчишкой-сиротой и «сыном полка» Джеймсом Барнсом по прозвищу «Баки», как они вместе боролись против тайной нацисткой организации «Гидра»…

После чего ждет отповеди о примитивности сюжета, о том, что супер-героев его люди выдумывают и любят из-за того, что им не хватает героев настоящих, о том, что все это – глупая и дешевая пропаганда.

Но Брагинский спрашивает почему-то совершенно неожиданное:

- Зачем он носит маску и скрывает свое настоящее имя?

И Джонс только беспомощно улыбается в ответ. Все же Союз ровным счетом ничего не знает ни о страхах самого Альфреда, ни о таковых «маленького американца».

Хоть когда-то он сам рассказал России об этом. Но…


***




Крым,
февраль 1945 года.



Но, разумеется, даже после определенного ренессанса имперского духа, «сталинского ампира», с восстановлением в правах многих героев времен царской России и возрождением офицерских чинов и погон, прежний Иван не вернулся.

И – вдруг неожиданно остро осознал Джонс – уже не вернется. Никогда.

И никогда не вспомнит - ведь этого не напишут в учебниках - что они уже стояли здесь когда-то вдвоем (Бог мой, почти сто лет назад!), смотрели на британские корабли и на далекие белые звезды.

Но одна из которых – око бога войны - горела тогда злым красным светом и висела над бухтой низко…, так низко. А потом упала вниз, опалив весь мир, и лишила памяти самого дорогого ему человека. И сейчас словно смеется над Альфредом, вспыхивая под лучами прохладного февральского солнца, подмигивает с околыша фуражки нового России. Торжествует. Эта война пришлась ей явно по вкусу. И она-то точно знает, что прежний Россия больше не вернется.

Имперская элита, в том числе культурная, истреблена, изгнана или работает на новую страну, реформа правописания (странно, что от перехода на латиницу все же отказались) отсекла от будущих поколений целые пласты письменных произведений. Их можно даже не запрещать. Их можно просто не переиздавать – большинство населения не станет ломать себе глаза о непривычную письменность.

А главное, на всем этом фоне разрушен сам уклад жизни народа – ликвидированы сословия, из аграрной страны Россия превратилась в промышленную – и теперь мировоззрение и жизненный опыт будут передаваться не от «отца к сыну», а складываться под влиянием кино, газет, школы, общественных организаций, приятелей по двору.

Еще поколение – и развитие техники и производительности труда окончательно добьют русскую деревню.

А еще одно – и не останется в живых никого, кто помнил бы времена «старой» России.



Примечания:


Особенностью Тегеранской конференции являлась чрезмерно усиленная охрана. Которая была полностью оправдана, учитывая, что германцы действительно готовили во время нее убийство или похищение лидеров «Большой тройки» - операция была раскрыта советской и британскими разведками. А еще – учитывая, что происходила конференция в де-факто оккупированной стране, население которой не испытывало по отношению к Союзникам ни малейших симпатий.

В августе-сентябре 1941 года советская и британская армии - из опасений перехода Ирана на сторону стран Оси (а стало быть - утраты контроля над местными нефтяными промыслами, железной дорогой и «южным коридором», через который СССР поддерживал связь с Союзниками) - оккупировали страну и свергли ее правительство ("Операция "Согласие"). Воцарившийся на время в Иране хаос привел к обрушению его экономики, массовым беспорядкам и голоду среди местного населения.

Первый комикс о Капитане Америка вышел весной 1941 года.







«Говорят также, что по-настоящему любящие друг друга умирают в один день. Поразительно, но у нас с тобой так и случилось. Причем, оба раза. И оба раза я осознавал, что мертв, лишь лет 20 спустя».



5.





Крым,
февраль 1945 года



Или толкотня в одном здании в Тегеране тоже не пришлась русским по вкусу, или они захотели пустить пыль в глаза – но на время конференции в Крыму каждая из делегаций получила в свое распоряжение по целому дворцу. Которые к тому же располагались в разных поселках.

Артур жил от Ялты дальше всего - в Воронцовском дворце в Алупке, Союз – в Юсуповском в Кореизе. Ближе всего к городу – в Ливадии - поселили Альфреда и его людей. И большинство заседаний проходило или здесь, или на «территории» Брагинского.

Это был ЖЕСТ.

Таким расселением русские ненавязчиво дали понять, какую из приехавших стран-союзниц считают сильнейшей. И в какой видят будущего соперника – не давая ее людям лишнего повода покидать стены Большого белого дворца, и держа под контролем все возможные контакты между американской и британской делегациями.

Англия эту «рассадку по чинам» тоже оценил, а потому был мрачен, как только может быть мрачна «империя, над которой не заходит солнце», предчувствуя, что дни ее могущества сочтены, а обставляют ее бывшая колония и привычно отсталая, ненавистная страна. Которая, вроде бы, была побеждена. Причем, именно здесь, в Крыму.

По вечерам «Британский лев» часто выходит на террасу Воронцовского дворца, украшенную его каменными собратьями, и смотрит в темное море, в котором не отражаются звезды.

Альфред больше скучает. Умом он понимает, что именно сейчас и здесь - в гулких от пустоты залах, из которых немцы вывезли все, что не было крепко прибито, а русские наспех заполнили только самой необходимой мебелью – решаются если не «судьбы мира», то судьбы большинства стран. Но, как и все народы, хитросплетения политики он не любил и отчасти презирал – и, как и все, от этого частенько страдал. А потому нередко поднимал глаза к уже высокому, предвесеннему небу, в котором кружили птицы, и нетерпеливо вздыхал.

Каждый из них должен был чувствовать, что место его сейчас не здесь.

Союз-то эту мысль с Джонсом точно разделял – это было заметно по поджатому рту, закушенной нижней губе, по хорошо знакомым Альфреду складкам на лбу и вокруг глаз. Ивану вообще доводилось много ждать и терпеть, но чувства, снедавшие его, он всегда пытался скрыть. Хоть другая страна уже давно бы отозвалась резким словом, а то и свернутой кому-нибудь шеей.

Любопытно, что и Союз - при всей своей «простонародности» - открыто выказывать нетерпение себе тоже не позволял. Или ему не позволяли – черт их там разберет.

И все же, наверняка, Брагинский думает о том, что прямо сейчас советская армия освобождает территорию Польши и занимает Восточную Пруссию, затягивает петлю вокруг Кенигсберга, а сам он в это время «загорает» в курортном поселке.

К несчастью, именно эти успехи и позволили их «боссам» не спешить с обсуждением дел.

Но все когда-нибудь заканчивается. Бумаги согласованы и подписаны. Кто-то из отсутствующих спасен, кто-то предан, кто-то раздавлен, кто-то вознагражден.

Брагинский не забыл ни о ком из своих многочисленных родственников и друзей – всем выбил выгодные условия и компенсации, закрыл даже ряд вопросов, угрожающих восточно-европейских народам еще со времен Средневековья. Вот только едва ли кто из них будет ему благодарен – не тот у человечества характер.

«Впрочем, любые бумаги чего-то стоят лишь когда за ними стоит реальная сила. Воображаю, какое лицо будет у Союза, когда он узнает, чем я обладаю. Пусть средства по превращению людей в супер-солдат и не существует… зато оно имеется для стран».

Но 11 февраля, когда Альфред уже мысленно прикидывает, в составе какой эскадрильи полетит бомбить Дрезден, к нему подходит Артур. Зло сверкает глазами, смотрит исподлобья, голос у него сухой и резкий.

Хоть за эту и прошлую большую войну они уже многое прошли вместе, Альфреда старший брат по-прежнему не простил. А теперь к этой неприязни, похоже, прибавится еще и ненависть, замешанная на ревности к более молодому и удачливому сопернику. Только теперь до Америки доходит смысл слов Ториса, хоть и сказанных про Ивана (или про самого Литву?) – «не становись сильнее его, потеряешь навсегда».

«Еще одна вечная рана на моем сердце. Как мы вообще умудрились все тут собраться?»

Воистину, хочешь рассмешить богов – расскажи им о своих планах. Или мечтах. Альфреду давно хотелось примирить Ивана и Артура и самому занять достойное место рядом с ними. Но реальность привычно ответила утонченной пародией.

Ну, а если уж совсем честно - в илистой мути его желаний прятался золотой мир грез, в котором он, «Град на холме», спасал всех и вся, и в первую очередь - этих двоих. После чего они оба становились его верными спутниками, не завидуя и не пытаясь ударить в спину.

«Бред, который в лучшем случае можно вылить на страницы очередного комикса. Скажи я такое всерьез – Артур утопит меня в своем яде, а Брагинский вышибет все зубы. Если, конечно, дотянется».

Мысль о сверхоружии давно крутится в голове. Ничего, ждать осталось совсем недолго.

- Черчилль хочет задержаться на пару дней. Навестить места сражений, посетить кладбище наших солдат.

- И?

- Мне бы хотелось, чтобы ты сопровождал нас с Союзом.

- Нас?

- Ну, ты ж не думаешь, что наш любезный хозяин позволит нам ходить по своей территории без присмотра?

- Не думаю. Только я-то тут причем? Веночки помочь донести?

Глаза у Англии темнеют, ноздри раздуваются. Но он не уходит. И тут только до Альфреда доходит – брат боится. Привычно боится России, и просит у него помощи. Уж как умеет.

«Что ж, по крайней мере, число политиков и интриг сократиться втрое. Что не может не радовать».



***

Здесь нет ни остролистника, ни тиса.
Чужие камни и солончаки,
Проржавленные солнцем кипарисы
Как воткнутые в землю тесаки.

И спрятаны под их худые кроны
В земле, под серым слоем плитняка,
Побатальонно и поэскадронно
Построены британские войска.

Бродяга-переводчик неуклюже
Переиначил русские слова,
В которых о почтенье к праху мужа
Просила безутешная вдова:

«Сержант покойный спит здесь. Ради бога,
С почтением склонись пред этот крест!»
Как много миль от Англии, как много
Морских узлов от жен и от невест.

В чужом краю его обидеть могут,
И землю распахать, и гроб сломать.
Вы слышите! Не смейте, ради бога!
Об этом просят вас жена и мать!

Напрасный страх. Уже дряхлеют даты
На памятниках дедам и отцам.
Спокойно спят британские солдаты.
Мы никогда не мстили мертвецам.




От кладбища мало что осталось.

Хоть прямой вины русских в этом нет – просто холм, на котором оно расположено, входил в оборонительную линию Севастополя. А потому война прошлась по нему не раз. Многие надгробия были разбиты, разбросаны по земле. Кладбищенскую ограду разобрали советские солдаты для создания укреплений.

И судя по выражению лица Брагинского – особых моральных терзаний он не испытывал, как сейчас не испытывает смущения. Когда речь идет о спасении живых – их можно укрывать и кладбищенской стеной. А мертвые пусть сами хоронят своих мертвецов.

Располневший с годами премьер-министр, его дочь и прочие члены британской делегации не говорят о погроме ни слова – лишь возлагают на уцелевшие могилы небольшие венки из алых маков.

«Дорогое, однако, удовольствие».

Наблюдая за братом, вторые сутки колесящим по крымскому побережью, Альфред пытается угадать, о чем тот думает? О безумной «атаке легкой кавалерии», в один день оставившей Британскую империю без большей части «золотой молодежи»? Или о своей раскаленной «тонкой красной линии», которую не может разорвать никакой враг?

Однако же Артур оказывается куда менее сентиментальным - или же успевает разобраться со своими воспоминаниями раньше - и негромко, словно говоря сам с собой, произносит:

- Знаешь, я ничуть не удивлен, что ты сегодня здесь. В конечном итоге ты родился с серебряной ложкой во рту. Сидел себе за океаном, гонял дикарей, наживался на наших войнах…

Альфред хочет возмутиться, но Артур подносит к губам тонкий палец в белой перчатке:

- Тише. Все познается в сравнении. Так вот – я не удивлен, что ты стал великой державой. Но я удивлен, что ею остался он, - косит он неприязненно зеленым глазом на стоящего неподалеку Брагинского. – Ведь еще тогда он был самым слабым из нас.

- Только в ваших фантазиях, - усмехается Америка. – Поэтому он сегодня здесь, а из вашей дружной компании сюда дотянул только ты.

Англия замолкает явно обиженно. Но все же продолжает разговор:

- Ладно. Не будем о «том времени». Но после того, что с ним произошло за последние 25 лет – не выживают. Не то, что не становятся… Тем более, что он и вправду умер.

- Не умер, - упрямо отвечает Альфред, пытаясь убедить самого себя. – Кто же тогда стоит от нас в двух шагах?

- Вот. Вот он, тот самый вопрос. Кто это или что это? Я никогда не любил Россию, что тут скрывать, но это… оно еще страшнее. А главное – сильнее. Как иначе объяснить такое чудо возрождения, как…

- У каждого чуда есть имя, фамилия и отчество, - тоже негромко, но очень четко произносит Брагинский. Смотрит на «проштрафившихся» гостей чуть насмешливо, но без злобы.



***




На Малахов курган, на груды покореженных советских пушек, ложатся венки из белых лилий - возможно, специально, чтобы позлить Брагинского. Но он молчит, а по пути в машину их настигают льющиеся из какого-то окна «Бомбардировщики».

Удивленный Америка даже останавливается на миг, чуть отстает от группы.

Вслушиваясь в знакомую мелодию, глядя на изувеченный город и на море, которое сейчас безразлично, как и стоящий рядом Брагинский – Альфред, наконец, осознает, что прежний Россия, его Иван мертв.

С губ нечаянно срывается:

- Так кто же ты?

Кажется, Союз ждал этого вопроса:

- То, чем он хотел стать. То, чем должен был стать. Чтобы стоять сегодня здесь, под этим небом, а не гнить под какой-то плитой.

От этих слов хочется закричать так, чтобы это небо упало на землю, но ответить получается лишь:

- От него у тебя лишь тело.

- Ну что ж тут поделаешь. Не всем везет, как тебе и Артуру. Хотя, думаю, со временем, ты его поглотишь.

- Он умер. Ты убил его.

Светлые брови сходятся к переносице так знакомо, что на миг Альфреду вериться, что перед ним и впрямь Иван. Только в шинели с красными и золотыми звездами и высокой фуражке, из-под которой не выбиваются волосы - так коротко они острижены.

- Как ты убил того мальчишку, которого он когда-то любил – когда влез во всю эту грязь. Вчера и сегодня твои с Артуром люди устроили в Дрездене хорошее представление. Для меня. Что ж, я оценил. Думаю, ему бы тоже понравилось. Как и черепа японцев, посылаемые твоими солдатами в дар трепетным американским девушкам. К тому же огненный шторм – это ведь не единственный козырь в твоем рукаве. Да, капитан Америка? Что еще явит миру «Град на холме»?

Ответа он, конечно, не дожидается. Вздыхает и вытягивает из кармана портсигар.

- Но я тебе, в отличие от него, нотаций читать не буду. Из уважения к нему же.

Америке внезапно становится смешно. Все же Союз неимоверно забавен, когда пытается строить из себя взрослую страну – от которой у него действительно только внешность. А все остальное – сплошной восторг подростка, верящего, что мир можно изменить.

«Но разве ты сам так не думаешь? Разве у подножия Статуи Свободы не висит табличка?»


«Вам, земли древние, — кричит она, безмолвных
Губ не разжав, — жить в роскоши пустой,
А мне отдайте из глубин бездонных
Своих изгоев, люд забитый свой,
Пошлите мне отверженных, бездомных,
Я им свечу у двери золотой!»



И вдруг с каким-то ужасом осознает, что нет – не думает. Раз готов смеяться над таким же, как он сам.

«Я – тот, кем он хотел стать», - крутятся в голове слова Союза.

«Быть может, Иван любил меня лишь за это? За попытку создать царство Божие на земле?»

По спине будто ползет холодная змея. Сегодня для Альфреда воистину день открытий.

Раньше ему казалось, что Союз – это Тень России.

Но, похоже, он Альтер-эго самого Альфреда.

СССР - нечто похожее на США до безумия – только не внешне, а нутром и предназначением. Нечто, способное лишить Америку самого смысла его существования. Потому что оно будет бить по его слабостям и прорастать через его достоинства – ведь корень у них один. Тянущийся от Античности через христианство и идеи Нового времени.

Русская православная империя принесла себя в жертву ради создания «универсального государства», в котором происхождение не играет роли, и потенциально способного не просто повести за собой другие народы, но включить их в себя.

«И которое может отнять эту роль у меня».

Ведь пять лучей красной звезды означают то же самое, что семь белых - на короне Леди Свободы. Единство всех континентов Земли.

Но эту Тень – эту страшную пародию на него и на Ивана – еще можно уничтожить.

И да – он не будет ни о чем сожалеть.

Мальчишка, в которого когда-то был влюблен Россия, действительно умер. И действительно давно. В конце Великой войны, которую сейчас зовут Первой мировой. Как когда-то умер тот ребенок, которого таскал на руках Артур.

И тоже - ради того, чтобы сегодня оказаться здесь. Под высоким небом, которое держат на своих вершинах Крымские горы.

Быть может, среди разбитых памятников на Каткартовом холме даже валяется табличка с именами всех троих. Но скоро ветер и дождь соскоблят с покореженных камней и их.

А гуляющие по ночному Крыму туристы будут время о времени натыкаться на пару молодых мужчин в мундирах прошлого столетия или на юношу с ребенком в белой кружевной рубашке, и тут же об этом забывать.

Мало ли в курортной зоне снимают кино?




Примечания:

В тексте использован отрывок из стихотворения Константина Симонова «Английское военное кладбище в Севастополе», 1939 год.

О расчленении американскими военными тел японцев и использовании их в качестве сувениров (зубы, уши и другие части тела иногда изменялись, расписывались различными надписями, соединялись в различные «изделия»):

ru.wikipedia.org/wiki/%D0%A0%D0%B0%D1%81%D1%87%...

Аналогичная статья есть и на английском языке. Позднее подобные сувениры вывозились американцами и из Кореи с Вьетнамом.

Западная географическая традиция насчитывает семь континентов, а не шесть (пять из них населены), как наша. Вообще, в разных моделях число континентов варьируется от 4 до 7. Поэтому встретив где-то в статье утверждение «континент Европа» - смеяться не стоит.






запись создана: 08.02.2015 в 14:59

Вопрос: Спасибо?
1. Да  12  (100%)
2. Нет  0  (0%)
Всего: 12

@темы: G, APH, "Звезда белая, звезда красная", Мое творчество, Литва, Англия, Америка, Hetalia, Россия, слэш

URL
Комментарии
2015-02-23 в 17:23 

Лисище
Что за мир? Сколько идиотов вокруг, как весело от них! (с)
На нормальный отзыв к этой главе пока нет сил - слишком болезненно воспринимается, заставляет переживать не отстранённым рассудком читателя, а словно бы каждого из участников действа. Нужно перемолоть в себе это ощущение, попробовать сухо и логично уложить в голове, тогда, возможно, я и напишу что-то более достойное и здравое, чем снова простое "отлично".
Спасибо за очередную главу.

2015-02-25 в 22:24 

123-ok
Лисище

Добро пожаловать!
:flower:

Очень хотелось бы услышать от вас тот самый отзыв, что по вашим словам, давно у вас зреет.
Но и просто слова поддержки мне очень сильно помогают! :red:

URL
2015-02-25 в 23:41 

Лисище
Что за мир? Сколько идиотов вокруг, как весело от них! (с)
123-ok, спасибо за приветствие! Вам тоже - добро пожаловать ко мне, чувствуйте себя легко, спокойно и уютно. Простите, что не поприветствовала персонально в дневнике - последнее время совсем бдительность потеряла. (((
Про отзыв я помню, просто всё ещё никак не могу выстроить мысли стройно и качественно. Но поддержать - всегда рада. :)

2015-03-03 в 20:16 

Meloria
Я уже была взрослой. Мне не понравилось.
Как всегда потрясающе! Меня всегда поражает как у Вас выходит показать те или иные исторические события с точки зрения стран. Описать их чувства, тем самым давая шанс их понять.

2015-03-03 в 21:45 

123-ok
Meloria

:shuffle:
Спасибо.

URL
   

Уголок болтологии

главная