15:42 

Мифология&Hetalia: "Сны о России: Волчий пастырь" (R; Украина, Россия, Белоруссия)

123-ok
Название: Сны о России: Волчий пастырь


Автор: 123-OK
Соавторы: ИНОФАНФИК
Фэндом: Славянская мифология, Hetalia: Axis Powers
Пэйринг или персонажи: Россия, Германия, Пруссия, Русь, Украина, Москва, Древняя Германия
Рейтинг: R
Жанры: Джен, Мистика, Songfic, Мифические существа, Эксперимент
Предупреждения: OOC
Размер: планируется Макси, написано 39 страниц


Описание:
"Сны о России" - тема церемонии Открытия Олимпийских игр в Сочи, кратко и в символических образах изложившая историю России. И все же многие моменты и символы - в том числе повседневные и старинные - по тем или иным причинам остались "за бортом".
Например, считается, что на гербе России и аверсе российской копейки изображен святой Георгий Победоносец, поражающий Змия. Но что, если за этим древним символом скрывается "совсем другая история"?



Публикация на других ресурсах:
Где угодно, но пришлите, пожалуйста, ссылку

Пролог:
http://123-ok.diary.ru/p202083655.htm






По саду, по зеленому
Ходила-гуляла молодая княжна,
дочь Всеславовна,
Она с камня соскочила на змея лютого -
Обвился лютый змей
Около чебота зелен сафьян,
Около чулочка шелкова,
Хвостом ударил по белым бедрам.
Той порой княжна зачала,
Зачала и в урочный срок родила:
А и на небе взошел светел месяц, —
А и в Киеве родился могучий богатырь,
Молодой Волх Всеславьевич.
Подрожала сыра земля,
Сотряслося славное царство Индейское,
Море синее расшумелося
Для-ради рождения богатырского,
Молодого Волха Всеславича.
Рыба пошла в морскую глубину,
Птица полетела высоко в небеса,
Туры да олени за горы пошли,
Зайцы, лисицы по чащицам,
А волки, медведи по ельникам,
Соболи, куницы по островам...
Стал Волх расти-матереть,
Научался Волх многим премудростям:
Щукой-рыбою ходить
Волху по синим морям,
Серым волком рыскать по темным лесам,
Гнедым туром - золотые рога рыскать по полю,
Ясным соколом летать под облаком...



Былина «Волх Всеславьевич»




963 год,
Киев




Голод. Холод.

Последнее время оба этих чувства терзали Русь с одинаковой жестокостью. На дворе уже стояли первые дни мая, но снег и мороз держались, как в разгар зимы - даже здесь, на берегах Днепра. Такой беды не помнили даже старики.

Ни природа, ни люди не были к такому готовы. Тем более что прошлой осенью холода и наступили раньше обычного – заранее изведя запасы пищи и дров. Даже дикие звери, обезумев от долгой зимы, без опаски кружили вокруг поселений, нападая на скотину и людей или же сами становясь пищей.

Сначала люди молились своим богам и ярились друг на друга: христиане видели в происходящем Божью кару за изгнание епископа Адальберта, приглашенного княгиней Ольгой для Крещения и проповеди, и за убийство его спутников. Язычники же, напротив, нашли повод для бед в самом этом приглашении, разгневавшем старых богов.

Религиозный пыл с лихвой подкреплялся возможностью грабежей «проигравшей стороны». В недавно присоединенных или усмиренных племенах зрело недовольство – несмотря на то, что Ольга распорядилась раздавать зерно и мед из княжеских запасов.

Холод и голод вытягивали все силы. И постепенно люди начали впадать в апатию, в тупое безразличие по отношению и к себе, и к близким – что живым, что умершим. Покойников перестали хоронить – просто складывали во рвы и канавы за пределами поселений.

А смерть все еще протягивала свои костистые руки – даже к тем, кто еще не успел появиться на свет.

- Светлая княгиня, дольше тянуть нельзя.

Пожилой лекарь, грек по происхождению, бросился к Ольге, едва она вышла из церкви. Расслабленное лицо княгини с блестящими от непролитых слез глазами тут же приняло привычное жесткое, даже какое-то хищное выражение.

- Значит, нет никакой надежды? – этот вопрос был задан без малейшего надрыва в голосе. Ольге действительно нужен был ответ, а не утешения, хоть тонкие пальцы нервно теребили бусины четок.

- Пошли вторые сутки, - также сухо ответил мужчина. – Дитя лежит неправильно, а у нее нет сил. Хоть мы и старались, чтобы она не испытывала недостатка ни в…

Княгиня горестно дернула губами:

- Все не так просто, Исидор. Мария, как ты уже и сам, наверное, заметил – женщина не простая. Ее здоровье зависит не только от того, насколько хорошо ее телу. У нее пошла кровь?

- Нет, но…

- Тогда, думаю, стоит подождать до вечера.

- Но ребенок может задохнуться!

- Или все же родиться. И, - помрачнев, добавила она. – Насколько мне известно, чрево принято рассекать уже умершим женщинам. Не боишься, что ее муж обвинит тебя в убийстве?

- Подобные обвинения в нашем деле – часты, - откровенно ответил тот, нервно оглаживая подбородок. – Но и их, и горе родственников можно смягчить, если удается спасти дитя. К тому же господин Рарог сейчас в Новгороде, при князе. И у него много женщин…

- Не каждую женщину легко заменить, - холодно отрубила великая княгиня. – Она старшая в его доме. Ждем до вечера.

Ольга рассеянно осмотрела выстуженный, будто вымерший Киев. Нигде дверь ни стукнет, не собака ни залает. Снег стелился, будто саван. Внезапно рядом захлопали крылья – с крыши церкви сорвался и полетел через Днепр, вон из города белый голубь.

Очень хотелось видеть в этом благое предзнаменование, но…


***



Ветки, даже тесно переплетенные временем, раздвигались, словно испуганные; чуть ли прочь ни шарахались от пролетавшего голубя. Не могли ему навредить и никакой зверь, и никакая птица. Разве что человек – что всегда самоуверен и слеп.

Но в таких чащобах люди не ходят. Поэтому голубь – вернее, голубка – без страха метнулась к земле. В воздухе закружились перышки и на поляне, проломленной рухнувшим дубом-великаном, теперь стояла девочка лет 10 в легком полупрозрачном плаще поверх несколько поношенной одежды. Простоволосая и босая, она словно не чувствовала, как снег обжигает ступни, как промозглый стылый холод сочится под легкое платье.

Она отчаянно завыла, замолотила руками о мягкий трухлявый ствол. Раздирая гнилую плоть когда-то могучего дерева, она представляла, что раздирает лицо или горло отца. Который сейчас далеко, которому нет до них никакого дела, который и впрямь легко забудет о матери в объятиях другой. Лекарь был совершенно прав. Он быстро утешится, быстро забудет маму. Особенно, если этот проклятый ребенок выживет.

Зачем он вообще понадобился? Разве отцу мало детей? У него несколько жен и много наложниц – что из людей, что из духов – по обе стороны моря. И уже столь же много сыновей и дочерей – и сильных, и красивых, и отважных, и трудолюбивых, и умных, и горделивых.

«Почему он не оставит мать в покое? И как женщину, и как землю? Сначала тревожил ее набегами, потом ввел в свой дом с тьмой языков, а после стал уводить и ее людей. В Царьград, на булгар, на хазар, к Хвалынскому морю… Сколько из них вернулось назад из последнего похода? Сколько нашей крови впитала чужая земля? И - если ему так важно иметь детей от моей матери – разве ему мало меня?»

Последняя мысль была самая самолюбивая, но отчего-то самая обидная. Она будет тенью тянуться за Украиной всю ее жизнь, хоть и загнанная в самые темные уголки сердца и забытая ею самой.

Тогда она еще не была ни Украиной, ни Ольгой. Мать называла ее Калиной, которую так любили люди по Днепру и Дунаю, и чей снежно-белый цвет сменялся красными раскаленными ягодами, горькими на вкус – до тех пор, пока на ее ветки вновь не ляжет снег, не ударят первые морозы.

Отец принял это имя. Он вообще появился в жизни Калины поздно и как-то неожиданно, тогда как мать была всегда. Позже Калина поняла, что такова была его жизнь – он был странником, призраком на страницах летописей, которого не могут удержать никакие стены, и который каждый раз уходит все дальше и дальше от дома с его теплом и уютом, тихим журчанием ручьев и зеленью садов. Ему всегда будет мало и земли, и неба, и женщин, и чудес. Младший из его сыновей эту черту унаследует с лихвой, а потому, когда придет срок – Ольга ничуть не удивится, что брат дойдет до восточного горизонта, а потом – когда и он станет тесен – станет искать дорогу в небо. И найдет ее.

Но это все будет потом, тысячу лет спустя, и, наверное, даже не с ними – ведь у них будут иные имена… А быть может, напротив, тысячу лет спустя они вспомнят свое прошлое и не узнают его. Скажут:

- Это сон, этого никогда не было. Ведь там у нас были иные имена, и мы были иными, и мать с отцом не всегда были такими, какими мы хотим их помнить.

Но сон – на то и сон, что в нем все возможно.

Например, в этом сне Калина умела летать.

Однажды, когда мать ушла с другими людьми в поле, она без спроса залезла в сундук с ее нарядами. Перебирая тонкие и шелковые ткани, она, как любая девчонка, млела от восторга. Сама Калина, как и все дети славян, носила перешитые из ношенных материнских вещей рубашки и юбки.

Делалось это не из скупости – просто люди верили, что старая одежда хранит частичку силы и души человека, ее носившего. А дети нуждаются в защите. Правда, подросшая Калина от этих объяснений уже хмурилась, считая красивой отговоркой. И верно – зачем одевать детей в новое, если они с легкостью собирают всю грязь в округе?

Поэтому в тот день она радостно вытаскивала из сундука мамины наряды и примеряла их на себя. Хоть все они еще были ей безмерно велики, она жалела лишь о том, что не может никому показаться в таком виде. Почти на самом дне оказался сверток из грубой ткани, из которого выпала неожиданно легкая, чуть ли не прозрачная накидка. Странное полотно – Калине еще ни разу не доводилось подобного видеть – было на ощупь холодным и гладким, как дорогой атлас, но легким и почти прозрачным, будто и впрямь сплетенным из вышитых на ней птичьих перьев.

Впрочем, долго об этой странности Калина не думала.

«Накидка, как накидка, странно, что мать ее не носит, а прячет такую красоту в сундук, да еще в самый дальний угол».

Точнее, не думала до тех пор, пока не набросила широкий наголовник. Пол тут же накренился, ушел из-под ног, а распахнутый сундук стал размером с дом.

Встав на крохотные… лапки?! Калина испуганно захлопала крыльями, заметалась, путаясь в разбросанных по полу платьях. К счастью, прежде чем успела себе что-нибудь свернуть – вспомнила, что сделала перед тем, как перекинуться, и мазнула сгибом крыла по голове. Все же превратилась она в голубку непростую – обычной птице такое было бы не под силу.

Мир вернулся к обычным размерам, опавшие перья растаяли без следа. Какое-то время девочка сидела по полу, а потом торопливо начала собрать разбросанные вещи. Только на дно та тряпица теперь легла пустой.

А если у матери будут вопросы – то Калина задаст ей свои. Все честно.

Мать пропажи не заметила, а вскоре – понесла, и ей стало совсем не до присмотра за дочерью, нарядов и оборотничества.

Когда Калина первый раз взмыла в небо – ей казалось, что от ужаса и восторга остановится сердце. Густым желто-зеленым ковром стелилась земля, дома и люди выделялись на нем темными или яркими точками. Днепр блестел, как бронзовое зеркало, что отец однажды привез матери из Царьграда – только стоящие в гавани корабли темнели на его глади.

«Знает ли отец об этой накидке?» - невольно подумала она.

Корабли – простые челны, легкие струги, стройные ладьи и большие ушкуи, часто украшенные клыкастыми драконьими головами – почему-то всегда вызывали в памяти образ отца. Он всегда приходил и уходил на них. Бывало время, перед большими походами, когда весь Днепр был черен от кораблей и пестр от их парусов, и, извиваясь меж берегов, напоминал гигантского змея. Того, что, по словам ее единокровных братьев, живет в Волхове и порой пожирает неосторожных купальщиков и припозднившихся путников.

Впервые услышав про него от Илмера (выговорить имя, данное ему его матерью – Илмаярви – она была не в состоянии), через чьи земли тек Волхов и чьим сердцем был Новгород, Калина удивилась:

- Отчего никто из вас его не убьет?

Брат только рассмеялся и щелкнул пальцами по рукояти своего меча. Его перекладину обвивал змей с огромной, полной острых зубов пастью. Калина поняла, что и впрямь сглупила – ведь изображения змеев и ящеров встречалось на вещах русов и прочих народов, пришедших с ними с севера, постоянно. Ими украшали оружие, пряжки, подвески, одежду, ковши, гусли… С покровителями – даже такими чудовищными, не враждуют.

«Особенно, если это не просто чудище, а….» - Приземлившись, Калина сбросила накидку, сунула ее за пазуху и побрела домой.

Додумывать мысль не хотелось. Хоть она и не была обычным ребенком, а ее родители – обычными людьми, но матери – колдуньи и оборотня ей уже хватило с лихвой.


***



- Будет тебе его ломать, девочка, - раздался вдруг грудной женский голос. – Оставь старика в покое.

Вспомнив, где она, и тут же ощутив острую боль от замерзших ног, Калина выпустила из рук древесную труху и резко обернулась. Впрочем, увидев странно очутившуюся здесь, в глухомани, незнакомку – она снова обо всем забыла.

Столь ужасного создания ей видеть еще не доводилось.


***



Наверное, когда-то она была очень красива.

Обычно так говорят про старух, но эту женщину искалечило не время.

Казалось, на нее напал дикий зверь – волк ли, медведь или рысь – и обглодал или выдрал плоть с половины лица. Кость и чудом уцелевший глаз прикрывала тонкая, отвратительного цвета кожица и бесчисленные грубые рубцы.

Наверное, при встрече взрослые торопились отвести взгляд – из-за смеси отвращения, ужаса и жалости. Дети о последнем чувстве знали редко – вернее, переживали его совсем иначе, а потому Калина спросила прямо:

- Очень больно было?

От волнения она даже ткнула пальцем себе в щеку, забыв старинное поверье «на себе не показывают».

Незнакомка лишь повела плечами, по которым рассыпались длинные каштановые волосы, едва-едва тронутые сединой. По перетянутой поясом рубашке без рукавов и темной запоне тянулись причудливые узоры – знакомые и незнакомые одновременно.

- Когда болит сердце, то другой боли не чувствуешь. Ты ведь тоже не чуяла, как сильно замерзла – пока я тебя не окликнула.

Девочка опустила взгляд, поджала заледеневшие пальцы ног, а женщина сказала:

- Пошли, - и протянула вперед правую руку, больше напоминавшую голую кость, лишь кое-где облепленную плотью. – С Морозом шутки плохи. К тому же сейчас он очень зол.

- Да уж заметно. Но на что?

- Ему дали слово, но не сдержали. Впрочем, сейчас это неважно. Ступай за мной, раз пришла.

- Я не пришла. И не к вам. Я вас первый раз… - забормотала Калина, глядя на странные костистые следы на снегу, которые тянулись по узкой прогалине между деревьями – ведунья явно пришла оттуда.

- Меня все знают. И каждый день видят. Только не замечают. Такое часто случается, - рассеянно, словно сама с собой заговорила женщина и направилась прочь.

И лишь почти скрывшись за деревьями, спросила:

- Так тебе нужна помощь или нет?


***



За деревьями зима… кончалась.

Воздух был теплым и душистым. Шелестела нежной весенней зеленью листва, мелькали в траве бело-желтые глазки земляники.

«Даже странно, как она выросла в такой тени».

Впрочем, и лес тут был не таким густым, мало напоминая ту чащобу, где они встретились.

Но удивляться уже не было сил.

Дорога оказалась долгой. При этом ведунья шла изрядно впереди и лишь перед тем, как скрыться из вида – чуть останавливалась, но ни разу не оглянулась.

Наконец, они вышли к дому, напоминавшему тот, в котором время от времени жили братья и отец Калины. И к которому женщинам было запрещено подходить даже близко. Но поскольку на птиц этот запрет не распространялся – Калина однажды за братьями проследила. Вот только ничего интересного не обнаружила.

Дом, как дом – разве что совсем простой, не особенно ухоженный, и от выстуженности темный, сырой. Неудивительно, что в нем проводили лишь несколько дней в году – да и то больше времени охотились или собирали травы.

Стоило такого туману напускать? Женщины, впрочем, не меньше мужчин любили окружать таинственностью самые обычные вещи – вроде плясок, плетения венков или приготовления пищи в некоторые дни года.

Очаг в доме не горел, дерево и солома отсырели - отчего внутри стоял кисловатый дух, не забитый даже запахом подвешенных под потомком трав. А еще - ни единого украшения, ни резьбы, ни сундуков, ни стола, ни вышитых полотенец; только несколько лавок со шкурами да громовые знаки и конек на столбе под самой крышей.

Ведунья стала вытаскивать из-под шкур какие-то связки, снимать пучки трав.

- Хоромы, как видишь, не княжеские. Впрочем, жить мне здесь осталось недолго. Хоть из-за Мороза и подзатянулся отдых. Замел, разбойник, твоему отцу все пути.

То, как она отзывалась о духе зимы – не могло ни смущать. Казалось, женщина знала его лично – как если бы он тоже мог иметь телесный облик, подобно Калине и ее семье. Конечно, она слышала, что такое возможно – недаром люди до сих пор клали требы духам природы и самым древним богам. Но, по словам матери – их дни миновали еще давно.

Отчего-то со временем они исчезали, словно «срастаясь» из бесчисленного множества мудрых зверей, владык и владычиц рек, священных рощ и стихий в одну личность, а потом их место занимали их потомки от человеческого рода – такие как отец и мать Калины.

«Интересно, будут ли люди молиться нам и приносить кровавые жертвы, как настоящим богам?»

- Что ж, я готова, - закинув за спину небольшой мешок, заявила ведунья и распустила по темной комнате точно такую же накидку, в которую все еще куталась Калина.

Серебристая воздушная ткань словно светилась сама по себе.

- Вы…

- Ты все еще считаешь, что наша встреча случайна? – усмехнулась женщина, - А мать-то твоя, видно, совсем замаялась, раз такую пропажу проглядела.

- Она говорит, что доброй христианке ведовство и оборотничество не пристало, - пробормотала девочка и быстро добавила, - Но про накидку мы с ней не говорили. Она даже не знает, что…

- Безобразница, - как-то и печально, и весело ответила ведунья, - Стало быть, она и впрямь стала христианкой не только по кресту, но и по духу? Отчего же тебя не крестила?

- Отец запретил. Жутко он эту веру не любит. Олегу дал расправиться с Аскольдом и Диром в том числе потому, что те крестились и крестили многих из своих людей.

- И все же старики вроде Мороза в этих краях еще очень сильны, - задумчиво протянула ведунья, а потом словно опомнилась. – Ладно, хватит разговоров. Нам пора, пока Мороз твою мать и брата к праотцам не отправил.

От столь прямого озвучивания своих страхов, Калина даже вздрогнула. Женщина ее заминку поняла по-своему:

- Так уж вышло, что матушка твоя сейчас вроде как и в нового бога верует, и старых еще боится. Обвела свой дом и двор кругом – и мне теперь в этом облике туда не попасть. Но меня можно зазвать или провести с собой. Я ждала твоего отца, но он не нашел дороги.

Услышав такое, Калина тут же попятилась к двери, гнилой пол заскрипел и затрещал.

- Стало быть, у нее была причина…

- Знаю я ее «причину», - полыхнула глазами ведунья - или кем она была на самом деле? – отчего обезображенное лицо ее стало выглядеть и вовсе жутко. – Впрочем, решай сама. Но уже к утру твоей матери не станет.

Она отвернулась, но ее напряжение выдавало нервное постукивание ноги.

Вольную-волю всегда связывали с возможностью делать выбор. Вот только редко кому на самом деле доводилось делать выбор подлинный, судьбоносный… осознанно. Он упал на грудь, как тяжелый камень, выбил из нее воздух.

- Но разве может быть хуже? – не понимая, что говорит вслух, спросила себя Калина.

- Хуже может быть всегда, - невесело усмехнулась женщина, - Вот только кроме нас проверять некому. Это уже отличный повод жить – даже вопреки всему.

Еще какое-то время покомкав в руках край накидки и похмурив брови, девочка мотнула головой. С другой стороны – а что на ее месте ответил бы другой ребенок?

- Хорошо, я вас проведу.

Внезапно снаружи раздался тихий треск и в распахнутую дверь дохнуло холодом. Калина испуганно шарахнулась в сторону, но на искалеченном лице женщины страха не отразилось, лишь досада.

- Все же сумел сюда попасть, упырь. Видать и впрямь сильно поперек ему души пришлось.

По стенам и полу поползли змейки инея, в дверь залетали и клубились легкие снежные облачка. А вскоре дверной проем загородил высокий мужчина в воинском облачении и наброшенной на плечи длинной белой шкуре.

Дом, как и многие в те времена, был несколько углублен в землю и дверь находилась изрядно выше пола – отчего Калине мужчина показался и вовсе гигантом, а лица его она толком разглядеть так и не смогла. Виден был лишь подбородок, белые, без кровинки губы да светлые, словно седые, усы.

Но почему-то сразу поверилось, что это и впрямь самый страшный и ненавистный из духов. Тот, чье прозвище «Карачун» стало одним из острожных прозваний смерти.


***



Наверное, людям будущего, привыкшим видеть в Морозе доброго старика, приносящего детям подарки, в Карачуне – Рождественский пост и каравай, а Ад воспринимать, как «геенну огненную» - нелегко осознать то, что их предки высшим злом и источником страданий считали не неугасимое пламя, а зимнюю стужу. Могильное дыхание зимы, которое убивало и зелень, и радость, и саму волю к жизни. Ведь холод и голод часто шли и идут рука об руку.

Хоть даже тысячу лет спустя погребальной одеждой останется белый, как снега в мертвом поле, саван и пресловутые тапочки.

Ты помнишь, Алеша: изба под Борисовом,
По мертвому плачущий девичий крик,
Седая старуха в салопчике плисовом,
Весь в белом, как на смерть одетый, старик.


А самым любимым и торжественным цветом останется червленый цвет пламени, который в России прямо назовут «красным», то есть «красивым».

Ведь это цвет солнца. Цвет крови. Цвет страсти.

Цвет жизни.




***




Поэтому первым чувством стал страх – пронизывающий, что тот же мороз до костей. Ведь на что был способен этот враг всего живого – Калина видела своими глазами.

Потом откуда-то изнутри поднялась раскаленная ярость. Но прежде чем девочка успела что-то сделать или сказать – женщина схватила ее за плечи костистой рукой, а другой зажала рот.

- Не ожидала, что сюда явишься, старый ты вурдалак. Пар с тебя, я смотрю, так и валит. Больно, небось?

Мороза и впрямь окружали облачка пара. Приглядевшись, Калина заметила, что одежда его там и тут покрыта тлеющими пятнами. Находиться ему здесь и впрямь было не слишком приятно, но отчего-то он решил перетерпеть. В дом он, впрочем, войти так и не решился.

- Это я не ожидал, что ты снова попытаешься лезть в людские дела. Все казалось, что тебе хватило предыдущих разов. Тем паче, что один из них для тебя закончился, - он взмахнул пальцами в кольчужной рукавице у щеки, - особенно печально.

- Едва ли ты пошел на все это только ради сохранности моей… шкуры.

- Тут ты права. Просто я не очень люблю, когда меня пытаются провести. Причем, не только меня. Ведь давно среди таких как мы было оговорено – с людьми и воплощениями их родов-племен дел не иметь. Они пожелали вырваться из лона Природы, создать свой мир, чуждый ей. Пусть этот мир и заботиться о них.

- Сколько красивых слов. А всего-то с досады! Думаю, имей мы дело с другим духом – ты бы так не злился.

- Ну, не каждый день желают усилить твоего извечного врага. Да и будет ли счастлив тот, с кем Его свяжут? Впрочем, тебя такие вещи никогда не волновали.

- Утомил ты меня, - прямо сказала женщина, еще крепче сжимая задергавшуюся Калину, - И народца положил без счета почем зря. Выкладывай лучше, зачем явился.

Мороз потянулся к поясу, на котором у него, как и у всех мужчин, висели обереги. Отстегнул один – тонкую искрящуюся пластину с каким-то рисунком:

- Хочу лишь получить свое. Я видел Его храм на том острове – и там Его чтут честно, не забывая о моей доле. Свяжи этого ребенка не только с Его силой, но и с моей.

Пальцы на лице Калины сжались так, что она чуть не задохнулась. Ведунья явно рассвирепела:

- Смеешься надо мной?! Ты же убьешь всякого, из любого соки вытянешь! Не для того…

- Я знаю для чего, - спокойно пресек ее гнев Мороз, - А также знаю, что все это – мечта и блажь. Ты и его отец хотите несбыточного. Да еще почти задаром. Вот только я не желаю, чтобы даже попытки делались мне в урон.

Он выпустил оберег из пальцев, но тот не упал, а медленно поплыл в воздухе. Калина, как зачарованная смотрела на переливающийся хрусталь в тонком серебряном ободе.

Женщина молчала, лишь тяжело и надсадно дышала – теперь был ее черед выбирать из двух зол.

- Думаешь? Что ж, твое право. Только не забывай – времени у тебя до утра. Мне тут скверно, конечно, но солнце уже на закате. Ночь перетерплю.

- Вечно б тебе в твоих чертогах сидеть, упырь! Чтобы носа не смел показать! – прошипела ведунья и схватила оберег искалеченной рукой. Он исчез, а на искореженной плоти возник узор ярко–белого цвета.

- И тебе, Матушка, не хворать… - прошелестело в ответ эхо.

Дух зимы исчез, словно и не было. Иней быстро таял, оставляя после себя лужицы и темные разводы на необструганном дереве.

Женщина отпустила Калину и задумчиво разглядывала узор на ладони, напоминающий переплетенные снежинки.

- Что вы хотите сделать с моим братом?

- Ничего, что не хотелось бы вашему отцу, - очнувшись, резко ответила она и принялась обматывать ладонь куском ткани.

- Но… вот только маме это явно не… И, выходит, это вы во всем…

- Ты мне еще тут поумничай-покапризничай, - рассвирепела ведунья, - Идем. Солнце вот-вот зайдет.


***



Лес внизу – темный, угрюмый - стучал ветками, ворчал, жаловался. Не веселей были и сменившие его широкие сонные поля. И, наверное, где-то среди этого серо-белого, долгого пути Калина задремала в полете, как самая настоящая птица. Иначе чем объяснить, что за время, которое они летели до Киева, она увидела дальние от днепровских берегов земли и людей, о которых слышала лишь в песнях и которых уже давно и на свете нет?

На востоке уже висел черно-синий муар, на западе опускалось за Святые горы солнце. Уже скоро его колесница влетит на широкий двор его сестер-заряниц, которые отведут на конюшню к полным яслям скакунов и искупают, накормят-напоят своего усталого брата.

А пока солнечные лучи горели с той яркостью, что бывает лишь, когда надвигается тьма. С небывалой ясностью видно было и каждое перо у белой лебеди, в которую обратилась ведунья, и каждая веточка у недовольных деревьев, и каждая шерстинка у изредка сигающих и рысящих по лесным дорогам зверей.

В какой-то момент сама земля вдруг поднялась ей навстречу, и все казавшееся далеким и мелким, вдруг стало близким и отчетливым. Но Калина даже не успела испугаться, решить, что падает - ветер нес ее над отцовскими землями, крепко поддерживал под крыльями.

В отцовском уделе она никогда не бывала, но тут же узнала его по рассказам братьев. Здесь вдоль берегов с белыми скалами и белыми дюнами под низким стальным небом тянулось холодное море. Шумели огромные города и пристани. Рдели священные стяги над резными храмами, в которых стояли многоглавые и многорукие боги в окружении злата, и драгоценных камней, и шелков, и черепов сраженных врагов.

Вот прогремел рог и прошли внизу триста всадников на белых конях – голос в голос, волос в волос…

И вдруг все исчезает, лишь кружится рядом огромный орел, ведущий князя Леха.

А потом тянутся в небо Карпаты – пристанище древних чудес и древнего зла – упырей, что выходят во мраке из горных щелей и могил. Лежит на склоне одной горы воин – высокий, как эти вершины – иссох до костей, но не шелохнется, пальцем не шевельнет. Так как не держит его Мать-Земля, ступит он шаг – содрогается все вокруг, рушатся целые города. В дело – доброе ли, злое - силу б такую. Но сильнейший из сильных совершенно бессилен.

Змеей кружит река Влтава, поит земли Кази, Тэтки и Либуше – внучек Чеха, мудрых чародеек, которым открыты все тайны природы.

А Дунай красен от заходящего солнца. Красен, как кровь горделивого богатыря, который не стерпел того, что его жена - искусная поляница - стреляет из лука метче его. И на спор попытавшегося сбить стрелой с ее головы яблоко, но убивший и ее, и нерожденного сына. Пробита богатырская грудь его же мечом и от крови всех троих рождается и бросается с гор великий Дунай.

Над зелеными лугами сербов и болгар летают и хохочут добрые девы-вилы. Орошают траву вечерней росой, чешут косы и языки, обсуждая молодого оборотня из соседней деревни. Да и люди здесь, несмотря на Крещение, не видят зла в Огненных змеях и их сыновьях-вуках. Ведь молнии - дети подателя небесных вод Громовержца и влажнокожей Змеи-Земли, и пусть за злые проказы их накажет сам отец. Дождь и вода в этих землях любимы как солнце и огонь - на Русской равнине, и никто не станет оскорблять их покровителей.

А вот дома, на Руси змеев любят куда меньше. Видят в них уже не столько подателей благ, сколько опасных покровителей, чьей силой хотелось бы завладеть.

Когда по чернильной глади Ильмень-озера без ветра начинают разбегаться сильные волны, а Волхов течет вспять, только безумец решится приблизиться к нему. Разве что издали кто-то рискнет посмотреть, как в лунном свете мелькает в воде блестящая чешуя и высокие гребни.

И все же новгородцы и прочие соседние города чтят своего свирепого Ящера. Да и люди отца, и заезжие свеи и урмане украшают свои корабли змеиными головами. Последние даже сами суда называют «драккарами» - драконовидными.

Земля между Волгой и Окой темна – мало здесь еще городов и селений, хоть эти края были еще уделом Рюрика и Олега. Быть может, со временем оно переполнится людьми и духами, а пока же плодородное ростовское Ополье, окруженное со всех концов густыми лесами и болотами, напоминает огромную и пустую люльку для младенца.

Сама же Волга катит свои волны на юг, мимо Булгарии, мимо Хазарии к синему теплому морю и высоким горам. Оттуда тянет зноем, раскаленными ветрами, иссохшей от жара травой. Долго бились эти ветра с волей Мороза, и когда получивший свое дух зимы отступил – ринулись вперед, сталкиваясь с ветрами холодными и вызывая страшную бурю.

Первый порыв чуть не опрокинул Калину на землю, заставив очнуться от забытья.

С моря, со Степи шла громадная туча, различимая даже в густых сумерках, так как внутри нее то и дело вспыхивали беловатые всполохи. Скоро стал доноситься и гром.

К счастью до города оставалось совсем чуть-чуть. Но когда они обратились – за его стенами, так как все жители Киева высыпали на улицу при первом громовом раскате – ветер уже был таким, что с трудом удавалось удержаться на ногах.

Задрав подол и зажав его конец в руке, Калина брела к дому.

Ведунья же бешенства непогоды не боялась совсем. Да и с чего бы – если у нее и волос на голове лишний раз не колыхнулся?



Примечания:


Запона – в 10-13 вв. на Руси женская одежда, представляющая собой прямоугольный кусок ткани, сложенный пополам, с отверстием для головы, короче рубахи. По бокам не сшивалась и всегда подпоясывалась.

Прилагательное «красный» — в цветовом значении из славянских языков действительно свойственно только современному русскому. В старорусском и древнерусском языке для обозначения красного цвета, как и во всех славянских языках, использовали слово «червлёный» (по названию личинки насекомого «червеца», из которого приготовляли красную краску). Впоследствии, "прозвище" этого цвета стало основным его названием.


ПС:

Подозреваю, что тех читателей, которые читают «Весеннюю сказку», смутит иная, чем в ней система родства и отношений между славянскими богами. Но самом деле противоречий здесь нет – так как цельной и неизменной во всем «славянском мире» мифологии не существует (да и в прочих «этноязыковых мирах» - тоже). Она не то, чтобы различна – она очень вариабельна. Даже, например, в плане определения высшего бога и супруга земли: где-то таковым было Небо, где-то Громовержец, где-то Солнце. Но с точки зрения принадлежности к славянской мифологии все эти варианты «правильные». Тем более, что - с высокой вероятностью - все эти три бога были разными ипостасями одного и того же божества.






Дома на Рароговом подворье были поставлены на северный манер – рубленные, с расписной резьбой, с полами над землей.

Между постройками были брошены деревянные настилы – но размытый ливнем снег и взбаламученная земля уже успели залить их серой ледяной водой. Шлепая по ним босыми ногами и стараясь не поскользнуться, Калина вся дрожала от пронзающего до костей холода. Дождь в один миг промочил одежду насквозь и сейчас щедро лил за воротник.

Вода вскипала в оврагах, обваливала с холмов снеговые шапки и тащила их за собой к Днепру, который к утру стал отзываться сухим, недовольным треском вскрывающегося льда.

Озаренный частыми, бело-сизыми вспышками Киев стал странен и страшен. Столь же страшны стали смятые, истрепанные ветром деревья и потемневшие облысевшие горы.

От громовых раскатов подкашивались ноги.

С трудом преодолев желание проделать остаток пути на четвереньках, девочка все же добралась до бани и дернула за ручку двери. Изнутри обдало травяной духотой и блаженным теплом.

Переступив порог и поджимая заледенелые пальцы, Калина обернулась. Не промокшая ни ниткой, ни волосом ведунья не отстала ни на шаг. Скользнула взглядом по дверному наличнику, словно разглядывая ей одной заметные знаки, и протянула вперед руку. На круглом детском лице Калины заиграли желваки – это была последняя возможность отступить, не идти наперекор желанию матери – но раздавшийся откуда-то из-за спины болезненный вздох заставил схватить эту неестественно сухую ладонь и втащить ее обладательницу за порог.

Их приход заметила только молоденькая чернавушка – уставилась, как сова, большими темными глазами, почти не мигая – даже выпустила из рук какие-то тонкие полотняные ленты. Перемазанная, вымокшая хозяйская дочка и стоящая за ней незнакомка с весьма примечательным обликом, да еще озаренные вспышками молний, казались выходцами с того света.

Исидор, нагревавший на огне тонкое лезвие длинного ножа, и что-то негромко обсуждавший с приглашенной в помощь знахаркой, отвлеклись только, когда Калина метнулась мимо них в дальнюю комнату, где пахло потом и кровью:

- Мама!

Лежавшая на лавке женщина на этот вскрик не отозвалась. Ставшую восковой кожу облепили распущенные волосы, побелевший рот приоткрылся... Лишь когда девочка стиснула ее ледяную – несмотря на влажную от пота рубашку – ладонь, мать перевела на нее взгляд. И все же ей потребовалось какое-то время, чтобы понять, кто перед ней. Но потом влажный белый лоб рассекла длинная складка:

- …ина… здесь?

Не зная, что ответить девочка зарылась лицом в ладонь матери, и та мягко сжала пальцы. Но уже в следующее мгновение они словно окостенели.

- Ты?!

Из голоса Марии пропала всякая слабость. Напротив, в этом кратком слове прозвучала такая дикая смесь чувств – от удивления и страха до лютого гнева - что Калине очень-очень сильно захотелось, чтобы эта злосчастная накидка не попадалась ей в руки никогда. И которая, конечно же, до сих пор была на ней. Словно угадав мысли дочери, Мария отпустила ее лицо и вцепилась рукой в насквозь мокрый наголовник.

- Это что?!

- Твое равнодушие, - спокойно ответила ведунья, - Верно, все твое время и мысли ушли на сохранение твоего положения в доме Рарога. Где уж тут усмотреть за собственной дочерью?

Роженица нахмурилась, но спорить не стала. Не было сил. Да и управление такими владениями, какими обзавелся ее супруг, и отношения с другими его родичами и впрямь съедали все время.

Поэтому лишь коротко приказала:

- Уходи.

- Ну, конечно, - нарочито ласково ответила незваная гостья, и положила здоровую руку на тугой, обтянутый тонким влажным льном живот. – Сразу, как только закончу.

- Я людей позову.

- Ты отлично знаешь, что мне они не помеха. Да и к чему вся эта блажь? Разве я когда-нибудь была недобра к тебе?

Мария не ответила, глаза у нее опять потемнели, а потом закатились - она вновь проваливалась в лихорадочное забытье.

- Разве когда-то самой себя для тебя не пожалела? – чуть слышно добавила ведунья.

Наверное, это была игра лишь игра теней и света чадящих лучин, но Калине почудилось, что по лицу и рукам матери вдруг побежали трещины, чей узор странно напомнил раны гостьи.

Внезапно и лучины, и свечи погасли – все вокруг словно ухнуло в черную бездну без единого проблеска и звука. В ней нельзя было рассмотреть даже собственных поднесенных к лицу рук, и даже услышать собственного дыхания, перестука дождя или громовых раскатов. Словно они оказались не в обычной бане посреди обжитого двора, а в деревянной домовине, могильной клети, засыпанной землей. Кто-то из братцев говорил, что у них на севере так до сих пор иногда хоронят.

Но прежде чем девочка успела испугаться по-настоящему, прямо в воздухе затлела слабая искорка, тусклая, как звездочка перед самым восходом солнца. Она дрожала и трепетала, то почти угасая, то разгораясь с новой силой. И с каждым разом она светила все ярче и становилась все больше.

В какой-то момент свет выхватил из темноты изуродованное лицо - ведунья смотрела на огонек, как зачарованная, восхищенно и алчно.

Провела рядом с ним костяной рукой, и вместо округлого светящегося комка в воздухе вдруг защелкал пастью крохотный огненный волк, а в следующий миг свила тугие кольца змея, чьи чешуйки плавно перетекли в орлиное оперение. Но и птицей ему быть вскоре наскучило…

- Ну, хватит! – неожиданно зло произнесла ведунья и огонек, вновь обратившись лишь клубком из пламени, уселся ей на ладонь. Она снова улыбнулась и сжала пальцы, от отсветов ставшие прозрачными и красноватыми.

И словно лишь сейчас вспомнив о Калине, бросила:

- А тебе давно уже спать пора. Не для твоих глаз все это.

Вот теперь все вокруг действительно сгинуло без следа.


***



Проснулась Калина от того, что кто-то мягко, но упорно тряс ее за плечо и звал по имени. С трудом разлепив ресницы, она увидела над собой размытый женский силуэт, тусклый блеск тяжелого ожерелья и длинных рясен.

- Доброе утро, - улыбнулась великая княгиня. Коснулась тыльной стороной своей уже увядающей руки лба девочки. – Жара нет. Все же вы поразительные создания. Впрочем, - вздохнула она, вставая с широкой лавки, - странно чему-то удивляться, когда уже знаешь, что мы с тобой ровесницы.

- Доброе, - только и ответила Калина, не торопясь выбираться из-под тяжелого одеяла.

Она и сама не могла объяснить, но отчего-то недолюбливала великую княгиню. Или побаивалась. Наверное, это было странно – ведь в то время об «особо ярких» подробностях раннего правления вдовы Игоря Калина не знала. Мать – к добру ли, к худу – старалась оберегать ее от подобного. Видимо, считала, что на ее век дряни еще хватит.

И как Ольга удивлялась особенностям их природы, так и сама Калина, жившая лишь первое людское поколение и будучи разумом еще ребенком – не могла не удивляться тому, как сильно могут меняться одни и те же люди. И дело тут было даже не в том, как скоро они взрослели и угасали.

Молодая Ольга просто была… другой.

Впрочем, сейчас страх за мать был сильнее. И больше всего пугало то, что начинать разговор вечно занятая княгиня не торопилась. Тянула время.

- Как… моя мама?

Ольга улыбнулась – коротко, одним ртом.

- Думаю, с ней будет все в порядке. Как и с твоим братом. Им просто нужно отдохнуть.
Когда Ольга упомянула брата – Калина невольно нахмурилась.

Брат. Ну, конечно же.

Источник всех бед. Из-за него все началось.


Ольга же снова улыбнулась и снова присела рядом. Провела пальцами по взъерошенным светлым волосам девочки - пара волосков зацепилась за перстни, заставив поморщиться.

- Сходишь к ним… позже. Я понимаю, ты волнуешься. Поэтому и зашла вчера в баню, верно?

В голове что-то предупреждающе щелкнуло. Словно ветка хрустнула под лапой затаившегося хищника.

Роды почитались делом весьма опасным - не только для матери, но и для всех вокруг. Как и смерть, рождение – это разлом между двумя мирами, миром людей и миром духов. И никто не мог поручиться, что через этот разлом пройдет лишь одна душа. Поэтому в положенный срок роженицы или уходили из поселений вовсе, или же дети появлялись на свет в нежилых постройках, входить в которые могли только повитуха или лекарь.

- Д-да, наверное, - пробормотала Калина, опуская глаза и комкая в руках край одеяла. – Честно говоря, я плохо помню. Такая гроза была. Страшная. А больше из родных никого во дворе не осталось. Ноги сами принесли. Наверное.

- Гм. В следующий раз лучше иди ко мне. А не прячься по углам. Прислуга тебя не видела с самого полудня. Где ты была?

- Где-то гуляла. Не помню уже, - откровенно «включила дурочку» Калина.

Ольга не любила магию. Почти также сильно, как ее сын не любил христиан. Что обеспечивало их окружению весьма «веселую» жизнь.

И подлинная история едва ли пришлась бы ей по вкусу.

На счастье Калины прямо сейчас у княгини не было времени или возможности изводить ее вопросами. После ночной бури и Киев, и все окрестности, наверняка, были не в лучшем состоянии.

- Да, такое бывает, - уже намного холоднее произнесла Ольга и встала. – Странно только, что и Исидор, и прочие не помнят, как ты вошла. Впрочем, они подзабыли и о моем приказе время от времени сообщать, что происходит. Словно этой грозой вам всем память отбило! – Подняла она голос, но быстро взяла себя в руки. – Что ж… Я пойду, хлопот сегодня хватает. Ты же поднимайся, собирайся и завтракай.

Но едва только Калина успела выдохнуть от облегчения.

- … потом зайдешь ко мне.

- Зачем?

- Хотела расспросить про пару вещиц, которые при тебе были. Например, про это, – Княгиня подошла к ближайшему сундуку и подняла с него прялку – небольшую, из тех, что можно было носить с собой.

И совершенно Калине незнакомую – хоть внешне она и ничем не отличалась от тех, что ей доводилось видеть у матери, работниц или соседок. Та же прихотливая резьба на лопаске, те же обережные знаки. Тонкие линии вод, четырехсторонний символ земли с точками-семенами. Разве что со знаками братьев-Сварожичей неизвестный резчик оказался излишне щедр, найдя место для всех трех Огней: и для солнечного диска, и для громового знака, и для трех лепестков земного огня. Обычно про младшего из братьев – безымянного, оставшегося жить на земле, среди людей – забывали. Точнее, не рисковали упоминать лишний раз.

- Но куда больше меня заинтересовала она, - Ольга вынула из поясной сумки небольшой сверток и тонкая ткань птичьей накидки растеклась светлым водопадом до самого пола. – Или, быть можешь, ты хочешь рассказать о них сейчас?





- Это… это все не мое, - пробормотала Калина, вжимая голову в плечи и стараясь исчезнуть под тяжелым, сшитым из шкур одеялом. – Прялку туда, наверняка, нарочно взяли… Я слышала, что так положено.

- Ну, конечно - ведь у тебя вполне могла появиться сестренка! Вот только… там уже была одна, принадлежащая твоей матери. Впрочем, хозяйство у вас большое, и суматохи в последние дни хватало… А вот подобного мне еще видеть не доводилось, - Ольга любовно пропустила воздушную ткань между пальцев. – Даже в Царьграде, а там, уж поверь, диковинок немало. Итак… – взгляд княгини был светлым, ни единой морщинки на лбу, но пристальным.

«Это мамина. Я надела потому, что от нее мамой пахнет. И красивая она», - собралась было соврать Калина. Что придется говорить, если Ольга узнала об истинном предназначении накидки, не хотелось и думать.

Но врать не пришлось – в дверь торопливо сунулась одна из Ольгиных девиц.

- Светлая княгиня, хозяин у двора.

Еще ни разу Калине не доводилось видеть, чтобы человек двигался так быстро. Не успела она и глазом моргнуть, как накидка вновь скрылась в сумке, а лицо Ольги разгладилось, словно с него куском ткани стерли любое выражение.

Впрочем, с таким лицом она встречала отца уже давно. С тех самых пор, как крестилась.

Сказать, что у Рарога на христиан – особенно западных, к числу которых принадлежал и приглашенный Ольгой епископ Адальберт – был зуб… это не сказать ничего. Там были челюсти.

С зубами в три ряда.


***


Из всех многочисленных детей Рарога Иван походил на него больше всех. И внешне, а временами – и характером.

Хотя, наверняка, если бы знал и помнил отца сам – то не желал бы этого родства вовсе.

Потому что его не пропьешь, не продашь и не закопаешь в землю.

Иногда у Украины даже сердце обмирало при взгляде на младшенького, так точно он порой повторял жесты и ухватки того, кого никогда в своей жизни, в сущности, и не видел.

И в такие моменты она сама тихо радовалась, что Иван вырос без отца.

Потому что такого «счастья» мир бы просто не выдержал.


***


Снаружи было жарко, душно.

Даже солнце завернулось в белесую дымку, но все же припекало так, что от разбухшей земли и дерева валил парок.

Когда наспех одевшаяся Калина выбежала из дверей, отец уже успел передать коня все еще взволнованно ахающей дворне, раскланяться с Ольгой, и сейчас они вдвоем направлялись к главному дому.

Хоть отец и был в таком виде, что встречай его мать – то и на порог не пустила бы: промокший насквозь, чуть ли не по плечи вымазанный в жирной грязи, с лохмотьями вместо плаща и рукавов, с облепившими лицо волосами, об истинном цвете которых теперь можно было только догадываться. Но с неизменной широкой улыбкой на столь же вечно обросшем светлой щетиной лице.

- Привет, егоза! – щелкнул он ее по носу, оставив на нем темный развод.

Идущая рядом Ольга тоже улыбалась – слишком безмятежно для самой себя, а потому – фальшиво.

Оказавшись в темных, прохладных сенях, Рарог прикрыл дверь, сбросил плащ прямо на пол и развернулся к своей спутнице. Дочку, прошмыгнувшую у него под рукой и спрятавшуюся в темному углу, он явно заметил – но, похоже, решил, что помехой она не станет.

Солнечные лучи, пробивавшиеся через узкие, под самым потолком оконца, взрезали полумрак, словно лезвия мечей. В позолоченном воздухе кружились пылинки.

- Прости, в дом звать не буду. Ты и сама понимаешь – дело это тихое, семейное. Пока Лебедушка моя и малец в силу не войдут – гости нам без надобности. Будем имя давать, тогда пригласим.

- Она очень плоха, - негромко проронила княгиня. – И на ноги встанет еще очень нескоро. Ты уверен, что найдешь сейчас женщину, которая сможет ходить за этим ребенком и у которой не будет вопросов? Я могу забрать их обоих – и Калину, и мальчика - пока к себе, в Вышгород.

- Спасибо, у меня большая семья. Найдется, кому присмотреть.

- О, это я знаю. Даже слишком большая. Говорят, не всем твоим семейным это нравится. Говорят, кое-кто из них даже трудится над тем, чтобы она стала… поменьше. – Теперь Ольга улыбалась искреннее, из-под верхней губки выступил краешек зубов. – Недаром сейчас в этой усадьбе осталась только одна хозяйка, а прочие господские дома во дворе пустуют.

- Сплетен по миру немало бродит, - безмятежно ответил Рарог. – Вот, к примеру… про змеев или птиц огненных, что бросают свои чешуйки и перья на землю забавы ради, и те становятся то монеткой блестящей, то перстнем, то подвеской или гребнем дорогим… Найдет неосторожная девица по дороге такой, принесет в дом, а ночью к ней неожиданный гость пожалует, для всех прочих невидимый. Разве что огненный всполох да искры над крышей кто случайно заметит.

- Об опасности поднимать неизвестные безделушки и птичьи перья и вносить их в дом, знают все, - отмахнулась Ольга.

- Глупость несусветная, правда? - Рарог шагнул чуть вперед, нависая над ней. Солнечный луч внезапно и остро вспыхнул в его покачнувшихся прядях.

- Тебе виднее, - осторожно ответила княгиня, на те же полшага отступая в тень.

- И то верно. И все же в каждой байке есть доля правды. Например, я точно знаю, что у тебя при себе есть вещь, которая принадлежит кому-то из моих домочадцев, а значит – принадлежит мне. И взяла ты ее без спроса.

Ольга даже не переменилась в лице:

- Чушь.

Рарог вздернул бровь, тонкие полоски уже подсохших грязных разводов на лице покрылись трещинками.

- Зря… Я-то надеялся все по-тихому уладить.

- Моему имени навредить боишься? Или вещицу эту людям показать?

- Я вообще заботливый. От чего и страдаю.

Неизвестно, сколько времени они бы так и стояли друг напротив друга, вежливо улыбаясь и глядя прямо в глаза, если бы не раздался неуверенный детский голос:

- Она у нее в сумке, у пояса.

Ольга медленно перевела взгляд на угол, в котором пряталась Калина – кажется, она только сейчас заметила ее присутствие.

- Дети порой такие выдумщики.

- Дети – отрада, - мягко возразил Рарог, совершенно не злясь. - Именно они делают нас бессмертными.

Княгиня хмуро свела брови и все же отвязала от пояса сумочку и сунула ему в руку. Кивнула головой и развернулась к двери, но едва успела тронуть засов, как Русь окликнул ее – коротко и непривычно.

- Оля.

Она бросила назад быстрый косой взгляд, тонкие пальцы в морщинках сжались на металле.

- Не уезжай в Вышгород. Скоро приедут мои сыновья. И твой тоже. И он хочет тебя видеть. Что бы между вами ни было.


***


Когда Ольга ушла, отец метнул сумочку в Калину:

- Больше не бросай где попало. Иди спрячь, пока умываюсь. И скажи, чтобы на стол накрывали. А потом к матери с твоим братом зайдем. Да, и ту вещицу, что «она» оставила, тоже принеси.

***


Покрутив прялку в руках и потрогав клок прикрепленной к ней шерсти – светло-светло красного цвета, как небо во время зари, – Рарог с сомнением оглядел дочь с головы до ног и, пробормотав что-то вроде «ей виднее», сказал:

- Все-таки лишний раз ее не показывай. При Ольге точно не доставай и не упоминай даже. Сама она теперь едва ли спросит.

- А что это?

- Мать расскажет. Меня ваши премудрости мало касаются.

Встав из-за стола, он открыл один из сундуков и вытащил из него тонкую шейную гривну со всего лишь одной монетой-подвеской. Но обе они были из серебра – а потому Калина пока еще могла лишь мечтать даже о таком, самом простеньком, но «взрослом» украшении.

Поэтому когда отец внезапно подошел и, слегка мазнув по лицу широкими, расшитыми рукавами чистой рубахи, надел ей гривну на шею – Калина остолбенела. И лишь какое-то время спустя решилась потрогать тонкую полоску витого металла.

- Девичью одежду мать тебе уже справила. Если по ее сундукам лазаешь, - усмехнулся Рарог. - То сама найдешь. А если велика, где надо подколешь. От меня еще… - он снял с пояса, наверное, самый маленький из своих ножей. - Только с умом в дело пускай.

Разогнуться он не успел – Калина с радостным визгом повисла у него на шее.

- Тихо ты! И впрямь уже по весу, как не девчонка! – для вида поворчал он, но все же пару раз крутанул ее в воздухе, и с той же легкостью, что в прежние годы.

Но, опустив на пол, заговорил уже серьезнее:

- Вот что, хозяйка молодая: взрослой быть – не только в нарядах и серебре ходить. Скоро в доме и дворе яблоку упасть будет негде, а они у нас совсем без пригляда остались. Но с этим тебе работницы помогут, а вот брата твоего я им не хотел бы доверять. Сплетен потом не оберешься, а про нас и так болтают лишнего. А теперь пошли уже.

При мысли о скорой и весьма немалой работе первый восторг несколько схлынул, но всю дорогу до материной комнаты Калина то и дело оглаживала разогревшуюся от тепла ее кожи гривну или все еще прохладную монетку.

Отец вошел первым, но к подвешенной под потолком зыбке не поспешил – только скользнул по ней взглядом, словно убеждаясь, что здесь все в порядке, – а направился к матери.
Места в том углу для двоих не было, и Калина решила заглянуть в колыбель: взглянуть, наконец, на свое личное наказание, неожиданно принесшее и удачу.

Над плетеным краем зыбки белел кусок ткани, которой она была выстлана, а уже на ней тускло поблескивала какая-то свитая темная полоса. Сначала девушка приняла ее за старый отцовский пояс с бляхами, который туда могли положить оберегом, но потом темная блестящая лента вдруг плавно шевельнулась.

И она едва сдержалась, чтобы не вскрикнуть.

Змея.


Примечание:


«Прялку туда, наверняка, нарочно взяли… Я слышала, что так положено».

Над прялкой или веретеном перерезали пуповину новорожденной девочке. При рождении мальчика использовались соответственно «предметы мужского обихода» - нож, топор.


запись создана: 13.01.2015 в 02:28

Вопрос: Спасибо?
1. Да  9  (100%)
2. Нет  0  (0%)
Всего: 9

@темы: APH, Hetalia, R, Балтийские (полабские) славяне, Белоруссия, Генерал Мороз, Германия, Древняя Русь, Мое творчество, Москва, Пруссия, Россия, Сны о России: Волчий пастырь, Украина

URL
Комментарии
2015-01-21 в 09:08 

Meloria
Я уже была взрослой. Мне не понравилось.
Это какая-то совершенно новая офигенная Хеталия! :old: Скажу честно, давно я не находила настолько качественных вещей, не только в этом, но и в других фандомах. Авторы, вы прекрасны! :white:

2015-01-22 в 23:38 

123-ok
Meloria

:goodgirl:

Добро пожаловать!

Это, в общем и целом, просто мой - несостоявшегося историка - хед-канон.
Думаю, что у многих любителей истории - пожелай они соединить свои знания с Хеталией, и записать в форме фанфика - вышло бы не хуже.

Рада, что вам мои "тараканы" пришлись по душе. ;)

URL
2016-01-01 в 14:52 

милый автор! не зря я так долго ждала продолжения вашей истории, она совершенно потрясающая. в ней шикарно абсолютно все: и атмосфера, и слог, и сюжет, и отсылки к мифологии. прямо сейчас нет слов, чтобы описать как на мне нравится, но очень хочется дальше и больше и чаще)

2016-01-01 в 15:36 

123-ok
сумашедший с плазмошаром

Большое спасибо за добрые слова!
Постараюсь радовать Вас, как можно чаще!
С Новым годом! :wine:

URL
2016-01-01 в 22:02 

123-ok, огромного вам вдохновения в новом году!:red:

   

Уголок болтологии

главная