02:20 

Мифология&Hetalia: "Сны о России: Волчий пастырь" (R; Украина, Россия, Белоруссия)

123-ok
Название: Сны о России: Волчий пастырь


Автор: 123-OK
Соавторы: ИНОФАНФИК
Фэндом: Славянская мифология, Hetalia: Axis Powers
Пэйринг или персонажи: Россия, Германия, Пруссия, Русь, Украина, Москва, Древняя Германия
Рейтинг: R
Жанры: Джен, Мистика, Songfic, Мифические существа, Эксперимент
Предупреждения: OOC
Размер: планируется Макси, написано 39 страниц


Описание:
"Сны о России" - тема церемонии Открытия Олимпийских игр в Сочи, кратко и в символических образах изложившая историю России. И все же многие моменты и символы - в том числе повседневные и старинные - по тем или иным причинам остались "за бортом".
Например, считается, что на гербе России и аверсе российской копейки изображен святой Георгий Победоносец, поражающий Змия. Но что, если за этим древним символом скрывается "совсем другая история"?


Публикация на других ресурсах:
Где угодно, но пришлите, пожалуйста, ссылку



От авторов:

Не стоит искать тут политической подоплеки (хотя совсем не касаться нынешних событий не позволяет сюжет) - просто авторы любят старинные славянские (и не только) легенды, сказки и раннесредневековую Восточную Европу. Этот фанфик, так сказать, "вольная фантазия на тему"; не история в строгом смысле слова, а МИФ, СИМВОЛ, зарисовка художественных образов, которые уже благополучно существуют в фендоме/коллективном бессознательном.

К тому же нам было интересно искать любопытные совпадения в истории, старинной символике, легендах, сказках, современных песнях и прочем.

Мнение персонажей и мнение авторов далеко не всегда совпадают.

Поэтому просьба рассуждать в комментариях не столько об их справедливости и истинности, сколько о том – насколько они могут быть присущи данному персонажу/народу.

Еще авторы отлично знают, что количество теорий происхождения государства Русь/Россия и самого этого названия огромно. Ту, на которую ориентировались мы – будет описана в Комментариях. Спорить о ней тоже лучше с ее авторами-учеными.

И, ИМХО, было бы здорово, если кто-то описал все эти теории в хеталийском стиле. :)





В поле голодном
Страшно и скучно.
Ветер холодный
Свищет докучно.

Крадется ночью
Стая бирючья, —
Серые клочья, —
Лапы что крючья.

Сядут в бурьяне,
Хмуро завоют;
Землю в кургане
Лапами роют.

Пастырь Егорий
Спит под землею.
Горькое горе,
Время ночное…

Встал он из ямы,
Бурый, лохматый,
Двинул плечами
Ржавые латы.

Прянул на зверя…
Дикая стая,
Пастырю веря,
Мчит, завывая.

Месяц из тучи
Глянул рогами,
Пастырь бирючий
Лязгнул зубами.

Горькое горе
В поле томится.
Ищет Егорий,
Чем поживиться…



Алексей Толстой,
между 1907 и 1945 годами




05 мая 1945 года,
Остров Рюген, северо-восточная Германия




Мертвый электрический свет выхватывал из сумрака беленую стену, ворох разбитых вещей на полу и темную фигуру на постели.

Точнее, темной была форма и сапоги, в которых мужчина завалился на узкую казенную кровать. Сам он был белобрыс и белокож до того, что казался седым и больным. Но лишенные пигмента красноватые радужки глаз говорили, что это болезнь особого рода.

Впрочем, нечеловеческая природа Гилберта Байлшмидта, воплощения Тевтонского ордена, а потом - Прусского государства - избавила его от тех бед, что альбинизм вызывает у людей. Того, кто умеет побеждать старость и смерть – подобные мелочи не беспокоят.

Но именно сейчас – в самый темный час перед рассветом, когда чаще всего умирают от старости и болезней люди – он тоже не был уверен в собственном бессмертии…

Пруссия и сам не знал, сколько времени пролежал так – безучастно глядя в потолок. Помнил только, как, весь кипя от ярости, вбежал в очередную, бесчисленную в его жизни казенную квартиру.

Командование военного гарнизона решило завтра сдать Рюген советским войскам. Без боя.

Байлшмидт помнил, как привычно швырял скудный скарб в чемодан… Как ярость стучала в висках, как билась невидимой птицей о стены тесной комнаты.

А потом у него задрожали руки – и все, что стояло на столе и полках, полетело на пол.

Больше ему было некуда ни отступать, ни даже бежать.

Что-то звенело, разбивалось, гремело. Какофонию эту должны были слышать остальные офицеры в своих комнатах. Но никто не возмутился, не встревожился, не постучал в дверь. Даже когда в комнате настала подозрительная тишина.

Такие сцены стали обыкновением, причем – на фоне многочисленных самоубийств – малозначительным.

«У побед много отцов, только пораженье – сирота».

В дни побед все немцы чувствовали себя единой могучей волной, несущейся над Европой и - подобно их предкам в эпоху Великого Переселения народов, становления империи Карла Великого или Броска на Восток - сметающей на своем пути все преграды.

Сейчас же от этого единства не осталось и следа – выбор «как жить теперь, куда податься, как заработать… да и жить ли дальше?» встал перед каждой семьей и каждым человеком, и каждый поступал согласно только своей личной морали.

У Байлшмитдта, который для всех - кроме самых влиятельных людей страны - был заурядным офицером «средней руки», тоже имелось и оружие, и даже пресловутая капсула с цианидом.

Вот только кончать с собой он не собирался…хотя, наверное, и смог бы. Ведь благодаря ненаглядному братцу он де-факто не существовал с 1935 года.

Как иронично! Сколько времени, крови и сил он, Гилберт, положил на создание Германской империи, на борьбу с Австрией и Францией, чтобы незаметно выросший сопляк взял и подгреб все им добытое под себя! А ведь он любил, действительно любил этого мальчишку…

А еще – каким-то подспудным, звериным чутьем – Гилберт чувствовал, что во всем, что творилось в последние годы, обвинят именно его.

«Прусский дух», буйный и воинственный, с его любовью к парадам, оружию, с особой военной культурой.

Он – милитарист и это знают все.

Ведь кто обвинит в преступлениях нацистов соль и основу богатств германской земли - «маленьких людей», голосующих на выборах, добропорядочных граждан и дельцов, платящих налоги?

С равным успехом можно считать злодейками нежных дочерей Германии, распаковывающих многочисленные посылки своих мужей и сыновей, присланные с Восточного фронта и не задумывающихся о том, что стало с теми, кому принадлежали эти вещи.

"Ну, а в чем они действительно виноваты? Так было всегда…"

Во все эпохи мужчины несли своим женщинам украшения, ткани и иные ценности, даже толком не отмытые от крови. А женщины лишь раздумывали, как вывести с хорошего отреза полотна досадное пятно.

Величие зла – в его обыденности.

И это зло искоренить сложнее всего. Проще назначить «козла отпущения» и успокоить свою совесть. Отпраздновать с помпой победу.

И если бы роль этого козла теперь не грозила самому Гилберту - он не видел бы в таком положении вещей ничего дурного. В отличие от некоторых стран он никогда не мечтал о том, чтобы осчастливить весь мир. Тем более – за его счет.

Но как бы там ни было – подыхать тут, на захолустном острове он не собирается. Не дождутся.

«Как будто первый раз мне попадать в переплет! Доставалось и покрепче. И ничего – не только выжил, но и сильнее становился. И под Феликсом с Торисом ходил, и под Францем с его императором-полуросликом. А в Семилетнюю только чудо спасло... и Иоганн».

Да уж - и многими своими проблемами, и проскакиванием между молотом и наковальней он был обязан России.

Память об этом, и предчувствие того, что СССР и прочие союзники только и ждут повода, чтобы вцепиться друг другу в глотки – давали надежду.

И все же Гилберт досадовал, что не смог попасть в плен к Америке или Англии. Встречаться с Брагинским и его семьей на этот раз у него не было ни малейшего желания.

Слишком хорошо он знал, что происходило на Восточном фронте.

И столь же хорошо знал – что ЭТО простить невозможно.

Любую нацию, которая совершила бы нечто подобное с немцами – они бы ненавидели до скончания времен.

И Брагинский сейчас в такой ярости, что будь он колдуном, каким его считает Хонда - то мог бы поднять из германской земли вендов-мертвецов и бросить эту дикую стаю на Берлин. Они откликнулись бы на его зов – потому что познали такую же ярость. И потому что они с ним – одной крови.

И это правильно.

Кровь своего народа – не вода под мостом.

Все течет и все меняется, но зов крови – вечен.

Брагинский сам это доказал – и сейчас, во время прорыва в Восточную Пруссию, когда он дал волю своему гневу, и еще раньше - когда начал поддерживать чехов, сербов и иных славян против Австро-Венгрии и Пруссии.

Славянофильство оказалось сильнее связей элит и высокой городской культуры, выше даже чувства самосохранения.

«И ладно бы он сам сдох, потерял свою империю, но он же убил всю Европу! Ту, «старую», которая владела всем миром, ту, которая имела свой непередаваемый дух великих империй. Ту Европу, которую, черт подери, он сам более 100 лет защищал от всех революционных бредней. Он предал НАС. Союз германцев и русских в сохранении нашей власти над Срединной Европой. Вошел в образе своего, чтобы сломать нам хребет».

Или же Брагинскому было досадно не за славян вообще, а за то, что Родерих владеет Галицией, которую русские называют Червонной Русью? Неужели этот клок земли с польско-еврейскими городами, самый нищий и забитый во владениях Австрии стоил того, чтобы ввязываться в Первую Мировую?

«Ничего, он еще подавится этой «родней». Сейчас, идя под твою руку, они тебя благотворят, Иоганн. Но стоит тебе ослабнуть – они замечутся в поисках нового покровителя. Потому что нет на свете народа, более подлого, чем славяне. Мы, немцы, правили ими столетиями, мы до самого дна измерили их душу, трепещущую при виде кнута или золота. Они не способны жить без хозяина. И никакая война этого не опровергнет! Потому что – как ни любил бы я войны – величие народа проявляется не в годы войн, а в годы мира».

Пруссия встал, подошел к окну. Темное небо разрывали зарницы, гасли в морских волнах. Умирающий двурогий месяц завернулся в тяжелые черные облака.

«Что это – гроза? Или бой на континенте? Впрочем, о чем я? Померанию сдали еще месяц назад».

Вскоре стали слышны и раскаты грома, и зарницы из вспышек света сложились в сиреневые, как глаза Брагинского, змеи. От далекого гула, напоминавшего разрывы орудийных залпов, пошел мороз по коже. Словно Байлшмитд снова превратился в мальчишку, и эта гроза была первой в его жизни. Пальцы сами зашарили по груди в поисках креста - но нашли лишь ломанное мертвое солнце.

«Значит, кончено. Гроб. Крышка».

Ярость уходила, сменяясь тоской и усталостью. Заболела голова, мысли начали путаться, и мужчина опять улегся на смятую, грязную постель.

Не к месту вспомнился рассказ Родериха - давний, еще до их коллективнного самоубийства в 1914 году - что сербские и болгарские крестьяне верят в происхождение русских от Вуков Огнезмиев. Так южные славяне называли добрых оборотней, рождавшихся у смертных женщин от какого-то Огненного Змея и способных управлять стихиями.

"Так и не смог понять – что общего у волков со змеями и погодой... Да и выпил в тот вечер изрядно. Да и не любил я никогда всех этих старых языческих сказок. Это Людвиг такие вещи почти что конспектировал. Вот и доигрался в мифологию, фантазер хренов… Какой вывих сознания вообще породил этот образ? Тем более что у самого Брагинского Змеи всех мастей – персонажи сугубо отрицательные… Он хоть и схизматик, но крещеный. Но Генерал Мороз… Дед... Хонда... Франциск...».

Внезапно прямо из-под окна раздался протяжный многоголосый волчий вой.

И это было совершенно немыслимо.

Волки были истреблены на Рюгене сотни лет назад.





Там, где раскаленное глубокое синее море встречается с ледяными седовласыми вершинами, сошлись и все концы, и все языца земли.

И на самый краткий миг – все время этого мира.

Настоящее увидело свои корни, из-за пелены тумана проступило будущее.

Время и история, которые, как чудилось людям в их самоуверенности – замерли и кончились после 1991 года - вновь обрели свои голоса.




07 февраля 2014 года,
Сочи, Россия



От грохота салюта дрожала земля.

Море света, цвета и огня плескалось в небе, искрами разбивалось о белые вершины гор.

На земле тоже бушевало море – десятки тысяч людей на улицах, в Олимпийском парке и под синими склонами «Фишта» кричали и смеялись, обнимались и поднимали руки к пестроглазому небу. Языки всех континентов Земли сливались в причудливый стрекот.

Радость волнами разбегалась по людскому океану, воспламеняя даже самые каменные сердца и угрюмые рассудки.

Германия откинулся на сидении, вытянул ноги и внезапно почувствовал себя счастливым. Почему-то вспомнились бело-зеленые склоны Альп, срывающиеся с них реки, стройные замки Короля-Лебедя, трепещущая под их сводами музыка, шелест пышных юбок и аромат свежих кнедликов… И тот, «прежний» Пруссия, казавшийся в те далекие дни гигантом - из тех, что живут на краю земли и стерегут мир людей от заокраинных чудищ. В замке на берегу серого моря, в чьих волнах каждый вечер плавиться солнце и волны выносят на берег его осколки…

Измельчавший от великана до человека, Гилберт, судя по прищуру и полуулыбке, тоже вспоминал что-то волнующее. Но произнес он совершенно неожиданное:

- Змей, наконец, сбросил старую шкуру.

Сладко улыбнулся и добавил:

- Брагинский, должно быть, поседел, когда кольцо не раскрылось.

Людвиг, в очередной раз удивившись, что именно Пруссии с его замашками удалось создать единое государство германцев, глянул на брата с укоризной:

- Это мелкий технический дефект. Хорошо воспитанные люди не замечают подобных вещей. Но я понимаю твои чувства к герру Брагинскому. И выражаю благодарность за идею.

Германия зашарил взглядом по секции, в которой во время церемонии сидел Россия со своей семьей, а Байлшмидт вопросительно изогнул бровь.

- Нужно встретиться с герром Брагинским и выразить ему благодарность за хорошую организацию такого крупного международного мероприятия. Журналисты, освещавшие подготовку Олимпиады, оказались чрезмерно… пристрастны.

- Проститутками они оказались. А ты для начала научись говорить, как нормальный человек, а не как диктор, комментирующий заседание парламента. Во-вторых, не нужно добивать Иоганна своими топорными комплиментами. Он привык к подлости, нападкам и мелким укусам, а добрые слова сбивают его с толка. Хвали его в лицо только, если хочешь тонко поиздеваться. Вызвать у него приступ паранойи.

- Тем более мне нужно с ним поговорить! Ты ведь знаешь, что происходит…

Пруссия беззастенчиво удержал младшего брата за химок и уже беззлобно сказал:

- Ну, куда ты сейчас пойдешь, через весь стадион? Люди расходятся, все проходы забиты. Тем паче, что у меня с «херром» Брагинским уже назначена встреча в ресторане при нашем «Азимуте». Ты же не планировал провести такую замечательную ночь в своей постели? Франц, Антонио и оба Варгаса уже убежали на ловлю юбок.

«Нет, все же я никогда не пойму, как эти двое друг к другу относятся».

- Но, если не ошибаюсь, еще должен быть банкет. Лучше…

- Нужен нам этот банкет сто лет. Чего мы там не видели? Постно-льстивые морды чиновников? А спортсменами лично я интересуюсь лишь, когда они стоят у стартовой линии.


***



Олимпийский парк горел в темноте рыжим, фиолетовым, синим, морским цветами. А само море лениво и сонно ворочалось в берегах, перекатываясь волнами с боку на бок…

«Что-то ему снится?» - подняв жалюзи и глядя на тонущие в темноте огни, спросил сам себя Германия.

Быть может, скользящие по его могучей груди щепки-корабли, созданные самоуверенными и отчаянными людьми, ищущими богатств и приключений? Или безмятежное и бурное небо, которое вечно смотрится в него, словно в зеркало? Или спящий в его собственных недрах древний змей Ёрмунганд?

«Твои романтизм и сентиментализм тебя погубят», - часто говорил Гилберт, вытряхивая из-под подушки Людвига очередной томик поэм. - «Кончишь, как твой тезка, помешанный на всех этих старых сказках и Вагнере».

Тогда Германия совершенно не мог понять ход мыслей брата. Не мог увязать интерес к собственному народу и любовь к творчеству Sturm und Drang – к тому, что породило его самого! – с безумием и смертельной опасностью.

Как человек без мечты – лишь вертикальная лужа, так и страна без мифа, связывающего воедино пространство и время и наделяющего смыслом ее бытие – мертвая плоть без души. Прах земной. Территория. Которой безразлично – кто ей владеет.

«Я мыслю, я осознаю себя, следовательно - я существую».

На деле Людвиг не понимал и сейчас – как и почему все это переросло в… в…

И могло ли быть иначе?

Нет, конечно же, иначе быть не могло. Ибо «каждому воздается по вере его».

Потому что они – нации – и есть миф.

И Людвиг с рождения вжился в легенду - созданную его талантами, философами и политиками, в «мистический символизм» Рихарда Вагнера, который предрекал величественное и кровавое создание нового мира, и отчаянный героизм, и бездну безумия, и… разрушение мира и Асгарда чудовищным воинством Хельхейма.

Германии на роду было написано пройти через Götterdämmerung, Рагнарек, «Сумерки Богов». Через предсказанную при сотворении мира битву богов и героев с мертвецами и чудовищами, порожденными ледяной бездной. Чтобы на месте магического мира, пронзенного стволом Иггдрасиля, возник новый мир. Их теперешний, «обычный» мир.

Не зря «Götterdämmerung» – название финальной части «Кольца нибелунга».

Не зря «Götterdämmerung» - название агонии Третьего Рейха в немецкой историографии.

Не зря впадали в безумие его сыновья, ступившие на землю, в которой наделись обрести дом, а обрели - лишь могилы.

Из-за убогих домов, из-под грязных разбитых дорог, из звериных глаз недочеловеков на них смотрел настоящий Хельхейм – ледяная бездна, край мертвецов, которые не удостоились чести попасть в чертоги Асгарда, и теперь над ними царила костеногая богиня, дочь обманщика Локи.

Разве что никто не ожидал, что все закончится так… быстро.

«Но процессы в развитых обществах имеют тенденцию к ускорению. А длительный стресс, физическая слабость и перебои с питанием способны вызывать самые необычные галлюцинации», - словно очнувшись, привычно занялся рационализацией Германия.

Хотя и не мог солгать себе, что впервые за последние годы его сердце забилось неровно.

От настоящего – пусть и злого - чувства.

На миг он вновь ощутил, как заиграла кровь в жилах - ощутил себя живым, а не тем сухарем, каким его знали обычно. Хотя, конечно – вера в его пунктуальность, дотошность и докучность – это тоже миф. Тот, который ему остался после Рагнарека.

Мужчина резко опустил жалюзи. Бросил взгляд на часы. До назначенной встречи – около часа.

«Нужно переодеться. И обсудить с Гилбертом – почему и кто назначил эту встречу? О чем они собираются говорить?»

Заодно было время подумать – а как он сам относится к России?

На ум пришло много слов.

Не было в нем только одного: «безразлично».





В тот день, когда они встретились впервые, Людвигу показалось, что Россия ничем не отличается от других европейцев, и даже лучшей их части - германцев.

«Что с того, что большинство подданных России – славяне? В Австрии славян тоже больше половины населения, а германцев лишь 17%, но кто назовет Родериха славянином? К тому же историки прямо говорят, что Россия была основана скандинавами. И правит ей германская династия Гольштейн-Готторп».

Даже гербовые цвета императорской семьи – черный, золотой, белый – и черный же двуглавый орел были почти точными копиями цветов и гербов Священной Римской империи и Австро-Венгрии.

Это произошло в 1881 году, во время заключения Союза Трех императоров.

Людвигу в тот год исполнилось десять и детский еще разум вкупе с огромными сведеньями, с которыми имеют дело нации – создавал в его воображении довольно оригинальную картину мира.

Хотя, конечно, до мальчишки доходили разные слухи и сплетни о Брагинском. И на самом-то деле, когда он плыл в Петербург вместе с Гилбертом, Родерихом и посольской миссией – он ожидал увидеть нечто необычное: какого-то персонажа не то из сказок братьев Гримм, не то из древней мифологии. В крайнем случае – дикую и пеструю страну востока, северную Индию или Китай.

А встретил лишь еще одну европейскую империю.

За бортом корабля пенились те же самые холодные воды Балтики, над головой стояло то же выцветшее северное небо, всё тот же стылый туман клубился над заливами. Проплыли мимо такие же привычные форты, порты и набережная, Петергофские и петербургские дворцы и парки в стиле классицизма и барокко. По набережным и проспектам спешили по своим делам люди, практически не отличающиеся от пруссаков, датчан или голландцев. Даже соборы в Петербурге больше напоминали католические, чем православные.

И сам Брагинский внешне не отличался от северных европейцев – высокий, бледный, светловолосый. Разве что цвет глаз был необычным. Но когда твой собственный старший брат – альбинос, это не особо удивляет.

Вопреки россказням о русской эмоциональности и гостеприимности Брагинский повел себя с представленной ему молодой империей довольно сдержанно. Никаких радостных криков, подкидываний в воздух и сюсюканья. Короткое приветствие и столь же короткое рукопожатие. Зато, как с равным. Хоть и глядя сверху вниз.

«Ну, конечно, чем его мог заинтересовать мальчишка?»

Несколько удивили разве что сестры Брагинского – почему-то одетые в этнические костюмы, чья варварская пестрота странно сочеталась с военным мундиром самого России и заурядной европейской одеждой присутствующих здесь же Москвы и Петербурга.

Впрочем, Людвигу вообще никогда не довелось увидеть Брагинского в его национальном костюме или выставляющим напоказ «местный колорит». Этим занимались разве что его делегации и артисты – чисто в функциональных целях, на продажу иностранцам или потому что «так нужно» по протоколу. Создавалось впечатление, что Россия считал подобные вещи забавой, достойной разве что женщин и детей. Куда больше он ценил культуру городскую и письменную.

«Какая-то бездумная стрельба себе же в ногу. Хотя сколько лет из его жизни я с ним знаком?»

Их разместили в Монплезире – небольшом дворце в Петергофе.

Пока Россия, его дамы, Пруссия и Австрия что-то обсуждали, быстро перейдя к штукам и беззлобным подколкам, Людвига занимал Петербург – темноволосый и сероглазый подросток, немногим старше его самого и отлично владеющий немецким.

Вдвоем они обошли весь парк, полный фонтанов, кормили лебедей в искусственном пруду, в самом Монплезире рассматривали картины, книги и коллекцию драгоценной посуды.

Все это было очень интересно, красиво, но… обычно. Не хуже и не лучше, чем в других европейских столицах.

Когда сад, дворцы и фонтаны утонули в вечернем сумраке, и в больших окнах Монплезира зажглись желтые электрические огни, Людвиг все же решился задать невежливый вопрос.

- А правда, что ты стоишь на костях сотен тысяч человек? Что столько людей погибло при твоем строительстве?

На лице у Питера отразилось такое удивление, что не поверить в его искренность было невозможно.

- Конечно, нет! Была эпидемия при строительстве Ораниенбаума, но недолгая и уж точно без таких жертв. При строительстве Версаля и то больше народа погибло. И основал меня человек, а не сатана, чтобы там не говорил Феликс. Даже не думал, - лоб и переносицу молодого города прорезала вертикальная складка, - что ты можешь верить в подобные сказки.

Чувствуя, как прилила кровь к щекам, Германия торопливо ответил:

- Но об этом много кто говорит. К тому же при создании городов бывало по-всякому. Вспомни историю Рима.

Питер странно усмехнулся - как-то совсем «по-взрослому».

- И ты, и я слишком молоды, чтобы наше рождение и природа были какими-то… особенными. Мы появились в эпоху науки и Просвещения. И слишком далеки от… - он замялся. – Неважно. Мы – обычные люди. Разве что очень долго живем. Если повезет.

- Отчего же неважно? – почуяв, что разговор наконец-то свернул в «то» русло, спросил Людвиг. - К тому же, наука не может объяснить существования таких, как мы. Нас, по идее, просто не должно быть.

- Возможно. Но я тоже как-то подумал… о том, кто мы и когда появились.

- И?

- Ну, для начала я пришел к выводу, что первые из нас были тотемами.

- Животными?!

- Да, а что? Хотя, наверное, не совсем обычными. По модной в наши дни теории Дарвина люди тоже произошли от животных. Почему от них не могли произойти и мы? Со временем, сменой поколений и развитием государств и наук все больше утрачивая звериные черты и все больше походя на обычных людей? Хотя, строго говоря, тотемами могли быть и растения, и сакральные предметы и явления природы.

Это прозвучало, как минимум, интересно и когда схлынуло первое возмущение, Людвиг не мог не вспомнить, как в мифах животные-предки действительно сменялись звероподобными, а потом и человекоподобными богами и героями, которых считали основателями полисов, предками царских династий и целых народов. И бесчисленное их число и впрямь появилось на свет при весьма пикантных обстоятельствах.

Даже про вполне реального, а не мифического царя Александра Македонского, "родителя" эллинистического мира, говорили, что настоящим его отцом был Зевс Громовержец, в образе гигантского змея возлегший с царицей Олимпиадой, а его земной отец, царь Филипп, лишился глаза за то, что осмелился за ними подсматривать.

- Любопытно, какой стадии общественного развития соответствует тот или иной облик… И какими способностями обладали эти, гм, создания? Быть может, владели тем, что называют «магией»? Ведь боги и герои часто связаны не только со звериным началом, но и со стихиями. Вот если бы…

- Лучше обойтись без «если бы», - появилась в проеме окна-двери Москва. Бело-красное платье, тонкая нитка жемчуга на тонкой же шее и высокая тяжелая прическа, которую могла носить разве что Рапунцель, или принцесса, которая, чтобы расчесать свои волосы, по ночам снимала с себя голову. – Если меня в этой жизни еще что-то способно напугать, так это возможность союза архаичного сознания и современных технологий.

- Вы скучны, Софья Андреевна, - иронично заметил Питер. – И уж не вам бы рассуждать об архаичности сознания. Которое, кстати, совершенно несовместимо с современными технологиями. Просто в силу своего устройства.

Женщина тонко улыбнулась и отошла чуть в сторону, пропуская детей во дворец:

- Не станем выносить сор из избы. И «есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам». К тому же и тебе, и нашему гостю уже пора отправляться в постель. И - хотите вы услышать совет или нет – все же советую: тому, что ушло в землю или в прошлое, лучше там и оставаться.

- То есть? – уточнил Германия.

- «Не буди лихо, пока оно тихо», как говорят у нас. Петр, покажи Людвигу его комнату. Спокойной ночи.


***




«Лучше бы она снимала по ночам голову», - пришла глупая детская мысль в 1941 году, словно могла защитить его и его детей, когда Германия увидел Москву в ее истинном облике.

Первое впечатление оказалось совершенно обманчивым.

Хотя, конечно, морок стал развеиваться гораздо раньше.

Россия оказался «нормальной страной» и «своим» не более, чем ледяной великан Локи и его ужасное потомство - Хель, змей Ермунганд и волк Фенрир – асами. Хотя, безусловно, маску он себе создал убедительную.

Но от себя не убежать.

Маска слетела в 1917 году, когда тонкий налет цивилизации, создаваемый немецкой элитой на этих диких ледяных просторах, был уничтожен восставшей чернью – славянами, казаками, татарами, калмыками, евреями и прочим отребьем человечества.

Поэтому Людвига совершенно не удивила ни страшная расправа над царской семьей (тогда как правители Германии и Австрии после революций мирно почили своей смертью), ни мгла, что окутала всю Россию. Первозданный Хаос люто мстил Космосу и Цивилизации, а недочеловеки – правившим ими людям.

В представлениях Людвига все государственные и цивилизационные институты России были созданы не ее жителями, а принесены извне. Поэтому он ни секунду не усомнился в словах Гитлера, призвавшего искать «жизненное пространство» для германцев на «территории бывшей России», а возникший на ее обломках СССР назвавшего «колоссом на глиняных ногах». Рейху не страшна война на два фронта. Ведь труп Брагинского развалится от первого удара.

И он снова ошибся.

А когда понял, какое змеиное гнездо разворошил и натравил на цивилизованный мир – ужаснулся и решил стоять на пути рвущихся в Европу чудовищ до конца. Даже, когда это было совершенно бессмысленно и в политическом, и стратегическом отношении.

Но затем - в который уж раз – выяснилось, что Россия не вписывается ни в одну из существующих схем. Даже в гипотезу Петербурга и предупреждение Москвы.

«Кажется, он и сам не знает, чего от себя ожидать».

С одной стороны это раздражало и пугало до мороза по коже.

С другой…





«Велик был год и страшен год по рождестве Христовом 1918, от начала же революции второй. Был он обилен летом солнцем, а зимою снегом, и особенно высоко в небе стояли две звезды: звезда пастушеская - вечерняя Венера и красный, дрожащий Марс….

Велик был год и страшен год по рождестве Христовом 1918, но 1919 был его страшней.

…Над поверженным шипел электрический фонарь у входа на мост, вокруг поверженного метались встревоженные тени гайдамаков с хвостами на головах, а выше было черное небо с играющими звездами.

Играли звезды, сжимаясь и расширяясь, и особенно высоко в небе была звезда красная и пятиконечная - Марс.

И в ту минуту, когда лежащий испустил дух, звезда Марс над Слободкой под Городом вдруг разорвалась в замерзшей выси, брызнула огнем и оглушительно ударила.

Вслед звезде черная даль за Днепром, даль, ведущая к Москве, ударила громом тяжко и длинно. И тотчас хлопнула вторая звезда, но ниже, над самыми крышами, погребенными под снегом».


«Белая гвардия»,
М.А. Булгаков, 1924 год





Гилберт поступил по своей давней привычке – дотянул до последней минуты. Когда Людвиг вошел в его – как всегда незапертый – номер, вода в ванной как раз зашумела.

«Самое время принимать душ», - вздохнул Германия, разглядывая разбросанную по всей кровати одежду. Смотреть на часы было бессмысленно - как и подгонять Гилберта. На смятом покрывале лежали также планшет и раскрытая записная книжка. Обычно Людвигу и в голову бы не пришло ее читать… вот только эта запись была сделана на русском языке. А это определенно стоило внимания.

Конечно, Гилберт в совершенстве владел русским – сказывались долгие годы дипломатических отношений и жизнь в качестве ГДР, но просто знание языка и его использование для личных нужд - несколько разные вещи.

«Настолько» они не сблизились».

Людвиг тоже сносно владел русским языком, и потому в разборе текста ему куда больше мешал невообразимый подчерк Гилберта, в компьютерную эпоху испортившийся еще сильнее.

Странная запись оказалась всего лишь выдержкой из «Белой гвардии», хоть и весьма поэтичной. Как истинный любитель литературы Людвиг не мог в свое время ни прочесть этого романа. Хотя тогда его, безусловно, больше интересовало, как Булгаков описывал занятие и оставление германцами территорий Украины и Киева.

Короткий триумф и бесславное бегство. Хоть и не такое громогласное, как через 20 с небольшим лет после описываемых событий.



«А у бронепоезда, рядом с паровозом и первым железным корпусом вагона, ходил, как маятник, человек в длинной шинели, в рваных валенках и остроконечном куколе-башлыке… Голубоватые лучи фонаря висели в тылу человека. Две голубоватые луны, не грея и дразня, горели на платформе.

Человек искал хоть какого-нибудь огня и нигде не находил его; стиснув зубы, потеряв надежду согреть пальцы ног, шевеля ими, неуклонно рвался взором к звездам»…





- Людвиг?– шум воды стал слышнее.

- Да, - с ноткой раздражения в голосе, как у любого оторванного от дела человека, отозвался Германия. Но книжку из рук не выпустил. Так быстро Пруссия из ванной никогда не выходил. – Может, стоит все же запирать входные двери? А не заниматься гаданием?

В ответ прозвучало какое-то громогласное и высокопарное заявление – вот только понять его помешала зубная щетка во рту оратора. Впрочем, Германия особо и не вслушивался, вновь вернувшись к чтению:



«Удобнее всего ему было смотреть на звезду Марс, сияющую в небе впереди под Слободкой. И он смотрел на нее. От его глаз шел на миллионы верст взгляд и не упускал ни на минуту красноватой живой звезды.

Она сжималась и расширялась, явно жила и была пятиконечная. Изредка, истомившись, человек опускал винтовку прикладом в снег, остановившись, мгновенно и прозрачно засыпал, и черная стена бронепоезда не уходила из этого сна, не уходили и некоторые звуки со станции.

Но к ним присоединялись новые.

Вырастал во сне небосвод невиданный. Весь красный, сверкающий и весь одетый Марсами в их живом сверкании. Душа человека мгновенно наполнялась счастьем.

Выходил неизвестный, непонятный всадник в кольчуге и братски наплывал на человека.

Кажется, совсем собирался провалиться во сне черный бронепоезд, и вместо него вырастала в снегах зарытая деревня - Малые Чугры. Он, человек, у околицы Чугров, а навстречу ему идет сосед и земляк.

- Жилин? - говорил беззвучно, без губ, мозг человека, и тотчас грозный сторожевой голос в груди выстукивал три слова:

- Пост... часовой... замерзнешь...

Человек уже совершенно нечеловеческим усилием отрывал винтовку, вскидывал на руку, шатнувшись, отдирал ноги и шел опять.

Вперед - назад. Вперед - назад. Исчезал сонный небосвод, опять одевало весь морозный мир синим шелком неба, продырявленного черным и губительным хоботом орудия. Играла Венера красноватая, а от голубой луны фонаря временами поблескивала на груди человека ответная звезда. Она была маленькая и тоже пятиконечная».





Язык Булгакова оплетал разум, как гибкие ветки дионисийского плюща – ствол дерева, и пьянил и чуть горчил, как хорошее вино. Эта игра с символом, сумраком и скорбью была хорошо знакома Людвигу по гениям Гете и Гофмана, но на русском языке приобретала какой-то совершенно уникальный вкус.

Германцы описывали соприкосновение с вечностью несколько театрально, подчеркнуто искусственно, зная, что рано или поздно занавес – отделяющий их от персонажей – опустится и их обступит привычный, маленький и безопасный мир.




«Последняя ночь расцвела. Во второй половине ее вся тяжелая синева, занавес бога, облекающий мир, покрылась звездами. Похоже было, что в неизмеримой высоте за этим синим пологом у царских врат служили всенощную.

В алтаре зажигали огоньки, и они проступали на завесе целыми крестами, кустами и квадратами. Над Днепром с грешной и окровавленной и снежной земли поднимался в черную, мрачную высь полночный крест Владимира. Издали казалось, что поперечная перекладина исчезла - слилась с вертикалью, и от этого крест превратился в угрожающий острый меч.

Но он не страшен. Все пройдет. Страдания, муки, кровь, голод и мор. Меч исчезнет, а вот звезды останутся, когда и тени наших тел и дел не останется на земле. Нет ни одного человека, который бы этого не знал. Так почему же мы не хотим обратить свой взгляд на них? Почему?

1923-1924, Москва»




Для русских же писателей это было жизнью. Причем, самой яркой и правильной ее стороной. Поэтому гадать, что имел в виду Булгаков, работая и над самим романом, и над этой сценой можно было до бесконечности.

И все равно обмануться.

Слишком уж любил Михаил Афанасьевич иронию. И в «Белой гвардии» он одинаково ядовито прошелся и по германцам, и по украинцам, и по коммунистам и по этой самой «гвардии», в роковой для родной страны час пьющей духмяный чай за кремовыми шторами. И ругающуюся на германцев (которых еще вчера «героически» считали врагами Святой Руси) и на выдирающего Украину из плоти России гетмана Скоропадского – что те не хотят защищать их, русских офицеров, от местного гуляй-поля и поалевшей Москвы, а решают свои проблемы. Ай-яй-яй…

Да, гадать о мотивах Булгакова было бесполезно, но можно было подумать о более прозаическом – почему Гилберт потратил время на переписывание этого отрывка? Зачем он ему вообще? Из-за нынешних событий на Украине? Тогда он выбрал неверный роман и неверные символы – Россия давно не коммунистическая страна.

Дрожащая от ярости и нерасплесканной силы красная звезда умерла.

- … главное помни, несмотря на все эти игры в коммунизм и демократию, «табель о рангах» у Брагинского вбит на уровне спинного мозга.

Неуспевший выпустить из рук записную книжку Людвиг застыл на месте, но выплывший из облаков пара Гилберт был добрым и розовым. Заметив настороженный взгляд младшего, он только слабо улыбнулся ярко-красным ртом:

- Не надо… Все мы знаем, что сейчас происходит. И я, и ты, и Иоганн, и Альфред, и остальные. В Сочи сейчас собрался весь свет и весь цвет мира. А это значит, что где-то собралась вся тьма и все мировое дерьмо. По закону равновесия. А еще все мы знаем, что эти Игры - последний праздник нынешнего мира, перед тем как он сам сползет в ту грязь и дерьмо. Булгаков хорошо описал, как это происходит.

- Ты преувеличиваешь.

- Констатирую факт. И намекаю, что нужно быть осмотрительнее в намечающемся переделе мирового пирога. Нужно подстраховаться на тот момент, когда рухнут международные институты, чтобы… остаться хотя бы на том уровне, что сейчас. Почтенной… преуспевающей… подстилкой.

У Людвига дрогнули руки от желания засветить Гилберту в физиономию, но тот лишь улыбнулся в 32 зуба:

- На правду не обижаются. А она заключается в том, что в своем доме ты не хозяин. Как и остальные европейцы. Хотя Брагинский еще желает вести с тобой дела на близком уровне – и это внушает мне определенные надежды. Как я говорил – у него отличный нюх на такие вещи. Он способен найти язык и с чертом, но ПО-НАСТОЯЩЕМУ вопросы будет решать лишь с самим Люцифером. Правда, к «шестеркам» всех мастей он обычно слишком снисходителен. «Тебе со мной браниться – честь, мне с тобою – бесчестье». Считает их кем-то вроде заблудших младших родственников, и воспитательные подзатыльники дает только в крайнем случае.

- Зачем ты мне все это рассказываешь?

- Чтобы ты не проеб… в общем, не скатился в его глазах до уровня такого младшего братика.

- Иначе? – криво улыбнулся Германия.

- Иначе будешь оплачивать нынешний кризис из своего кармана. Если вас с Брагинским сумеют рассорить – он окончательно переключиться на БРИКС. Европа лишится прикрытия с юга и востока, а стоимость топлива и промышленных ресурсов, что российских, что катарских, что американских удавит твою экономику в целом и промышленность в частности. Нравится то, что сейчас происходит у Хельги? Года через три-четыре сам будешь в таком состоянии.

- Бред. Экономика России не успеет перестроиться на связи и европейские объемы товарообмена с Китаем за такой короткий срок. Мировые цены, включая на нефть, в кармане у Джонса. И Брагинский тоже это понимает, и не даст поводов… для ссоры. Просто ты зациклился на том времени, когда ваш союз «трех черных орлов» помогал контролировать Восточную и Центральную Европу. Когда лично ТЫ был на пике могущества.

Пруссия пожал плечами, потребил нос:

- Ну, не без этого, конечно.

Людвиг развернулся к нему:

- С чего ты вообще взял, что мы с Брагинским можем… разойтись во мнениях?

Пруссия закатил глаза, и, упав в кресло, запрокинул голову на спинку:

- OMG, Людвиг, такие вопросы может задавать только тот, кто действительно не знает, что творится в его собственном доме и чем занимаются его «слуги народа».

Потом резко выпрямился и посмотрел на младшего уже без тени улыбки:

- Есть границы, которые нарушать нельзя. И так вышло, что – не совсем уж против нашего желания – мы все сейчас застыли у этой черты. И ты отлично знаешь, КТО нас ждет по ту сторону. А Джонс – не знает. Но лично у меня нет ни малейшего желания снова с НИМ встречаться.

Людвиг долго молчал, наблюдая, как одевается брат. И лишь перед выходом подобрал слова:

- Мы не боги.

- Но, как и они – существуем пока в нас верят. И приносят жертвы. Верно?

- В него не верит даже он сам.

За приоткрытым окном глухо рокотало море.


***



У сестры моей косы светлые,
Косы цвета льна.
У сестры печаль безответная –
Видно, влюблена.
Косы светлые, косы длинные,
Ленты-кружева –
Словно перышки голубиные,
Да ненужные.

У сестры моей ножки белые,
Каблучки остры.
Взгляды вольные, руки смелые
У моей сестры.
А душа ее вслед за музыкой
Три дороги шла,
То удачею, то обузою
Все брела-цвела.




- Добрый вечер, - на безукоризненном русском и почти без акцента произнес Гилберт, обращаясь к администратору ресторана. – Мы гости господина Брагинского. У него должен был быть заказан столик.

Молодая женщина улыбнулась:

- Все верно. Точнее, у него заказан отдельный кабинет. Я провожу вас.

Людвиг легко смог понять и этот короткий разговор, и песню, которую исполняла со сцены девушка с оригинальной то ли прической, то ли головным убором - пока они шли через оформленный в красно-белые цвета зал и Гилберт беззастенчиво любовался «задним видом» администратора.



Вслед за соколом, вслед за дудочкой,
Бубенцам вослед
Белой горлицей, сизой уточкой –
Прочь от здешних бед.
Да случилась беда незваная
На ее пути –
За рекой все дорожки пьяные,
Правой не найти.

Всяку дудочку греет свой карман,
Зелень глаз чужих – знай одно – обман.
Сокол ввысь летит – не воротится,
От людей печаль не укроется.
Не ходила б ты за околицу,
Не звала бы ты того молодца,
Что махнул крылом, бубенцом звеня,
Улетел домой, не позвав тебя.



«Гм, похоже, что ноосфера или «глобальное информационное поле» – все же существует. Как ни старайся не говорить в доме повешенного о веревке… Хотя песня, конечно, странная. Точнее, метафоры. Какая нормальная нехищная птица будет сама торопиться за соколом? Мечтает стать обедом?»

Ему показалось, что идут они как-то уж слишком долго. В какой-то момент обстановка – музыка, смех, гомон, звон бокалов и приборов, переплетение ледяного и кровавого цветов стали раздражать. Галстук показался удавкой, и Людвиг нервно его поправил, пытаясь вдохнуть раскаленный и одновременно ледяной воздух.

Кабинет от зала отделяла струящаяся занавесь из витых жгутов и стекляруса красного же цвета, за которой угадывались человеческие силуэты. Пруссия остановился так резко, что Германия от неожиданности врезался ему в плечо. Выражение лица у старшего брата на миг стало таким, как если бы он увидел привидение. Но потом по узким губам опять зазмеилась улыбка и Гилберт, опустив администратора, скрылся за алой шторой. Людвиг тоже сглотнул непонятно откуда взявшийся неприятный комок в горле и нырнул в огненную реку.

Лучше не стало. И здесь тревожно и яростно горели алые пятна ковра и ламп, обжигал и слепил белый цвет диванов и занавесей – резкий, как снег 41 года.

Прошелестело платье, стукнула рама, дышать стало немного легче. Людвиг бросил взгляд на избавительницу, встретил безмятежный взгляд Москвы и торопливо перевел его на других гостей, чей выбор несколько удивил.

Джонс нервно скрестил руки на груди, Керкленд испуганно или брезгливо кривит рот, брат улыбается, Арловская в белом платье сияет и искрится, как изваяние изо льда, и столь же пряма и неподвижна. Яо спокоен и что-то негромко говорит серому, скучному, пиджачному России.

Москва вновь шелестит красным шелком, в котором она всегда умудряется выглядеть не пошло, а элегантно, звенит тонким стеклом. Пруссия смеется и выхватывает у нее из рук бутылку шампанского:

- Не стоит напрягать такими вещами дам!

Янтарный напиток вскипает и пенится в высоких бокалах, а Германия задается вопросом – как брат может, как не боится ее касаться. Неужели он забыл? Или это игра, танец на лезвии бритвы? Или, быть может, все это время рядом с ним был не Гилберт, а один из ее… подданных, если можно их так назвать…

Звуки и разговоры сливаются в неразборчивый клекот, и Германия роняет куда-то в это марево давно подготовленные слова об открытии Игр.

Вновь журчит штора и из-за нее появляется, наверное, самая неожиданная сейчас гостья. На Украине тяжелая бархатная синева, готовая сползти и в черный, и в безмятежно голубой. Гаснут тревожные красные пятна вокруг, а холодный белый становится кремовым и мягким, как мороженное на солнце.

-… так как ты оцениваешь перспективы, Айван? Кто, по-твоему, станет победителем?

- Кретин, - прошипел на Альфреда Артур.

Тот посмотрел на него удивленно-обиженно, явно не понимая «а че я сказал?» И судя по всему, в этот раз Россия с ним полностью солидарен. Несмотря, что там, СНАРУЖИ, воздух при их встрече каждый раз искрится от напряжения, сейчас «империя зла» и «империя лжи» - как в пылу перепалки они друг друга называют - не враги.

- Ставлю на тебя, Мэтью или Лукаса. – Ответил Брагинский. Даже в отсутствии посторонних они предпочитают называть друг друга человеческими именами, чтобы потом случайно не оговориться. - Думаю, вы как раз составите первую тройку.

- А ты?

Иван все же поморщился, словно глотнул чего-то кислого.

- Претендую на «почетное» пятое-седьмое место. Если верить аналитике. И рациональных причин ей не доверять у меня, признаюсь, нет.

Арловская фыркнула, а осмелевший Артур, наверное, сам дурея от собственной наглости, произнес:

- Тем более что в этом году твой комитет набрал в команду каких-то инвалидов и неудачников. Плющенко с его болтами, кореец этот хромоногий, американец-подкаблучник…

Но Брагинский и сейчас не злиться – быть может, оттого, что Ольга сидит на широком мягком подлокотнике рядом с ним – только пожимает плечами.

- У всех должен быть шанс себя показать.

- А я ставлю на тебя, - внезапно влез в разговор Пруссия, по лицу которого уже пошли веселые красные пятна. – И на всех этих калек или как их там… И не спрашивайте почему! «Верую, ибо абсурдно!»

Все рассмеялись, а Москва ответила:

- То, что «веруешь» тут никто не сомневается. Так как льстить ты не умеешь. И ухаживать тоже.

- Мне этого не надо! – чуть ли не возмущенно заявил Гилберт. – Я просто знаю… знаю… Вы верите в мифы? – внезапно, как и всякий захмелевший человек, меняет он тему, и Людвиг давиться шампанским и кашляет в фужер.

- Только в политические, - мрачно ответил Керкленд, разглядывая носки своих ботинок, а Наталья звякнула крохотной ложечкой о бокал.

- Если тут еще раз прозвучит слово «политика»… или его производные – нарушитель тут же отправиться спать.

Гилберт отсалютовал ей своим фужером и продолжил:

- Мы сейчас находимся на земле, где возможно все. То есть абсолютно. Тут даже не фильм и не миф, тут похмельный бред может стать реальностью…

«Когда он успел так набраться? Да еще с одного шампанского?»

Судя по страдальчески изогнутым бровям Брагинского – он сейчас думает о том же самом.

- Ты это знаешь, Керкленд. Ты ж у нас маг. Поэтому так и трясешься сейчас… - Но Англия лишь вежливо скалит в ответ зубы. – А, вы мне не верите! Ну, что ж… Тогда… Предлагаю игру! Даже несколько в духе сегодняшнего Открытия! Пусть каждый расскажет историю, необычный случай… - мутные красные глаза останавливаются на знаменитой улыбке России. В ней предупреждение, но Пруссия уже мертв, давно мертв по документам и ему сам черт не брат. - Расскажет, что при общении с нашим нынешним дорогим хозяином его поразило до самой глубины души. Или какой-то примечательный факт из его жизни. И что никто-никто больше на Земле не знает! И, дорогие дамы, не что-то на уровне запачканных в детстве пеленок.

Москва отбирает у него бокал, но, похоже, пьян за столом не только Гилберт. Впрочем, возможно дело и не в вине. Даже Людвигу стало банально любопытно. На губах Украины тоже улыбка, такая же странная, как у России – и тот словно чувствует ее. Широкие плечи под серым пиджаком напрягаются.

- … тем более что сейчас никто из нас не сможет солгать. Так ведь договорено, а главное - сделано, Артур?

- Верно, но вы злоупотребили нашим доверием, господин Байлшмидт, - процедила сквозь зубы столица.

- Я?! Ни в одном глазу, фрау Софи. Судя по Церемонии, вы хотели рассказать миру об истории России. Так в чем проблема сейчас? Вы боитесь, что кто-то расскажет что-то… лишнее? Так давайте говорить о старых вещах. Об очень далеких, и теперь неважных. Поставим планку на правление того же герра Питера.

- Тогда мне нечего сказать, - огорченно произнес Альфред, за годы своего триумфа успевший позабыть, настолько он еще молод. Кто смеет тыкать в неприятные факты единственную сверхдержаву?

- Ты главное слушай, кэп, - неожиданно трезвым голосом ответил Гилберт. – И молодость не порок, вообще-то. Так кто начнет?

У Брагинского вот-вот сорвется с губ что-то ядовитое, но на его плечо ложится рука Ольги.

- Полагаю, что упрек насчет пеленок был обращен ко мне... Ведь я знаю Ивана дольше, чем любой из присутствующих. С этих самых пеленок… Думаю, по справедливости и начать стоит мне.



Вопрос: Спасибо?
1. Да  8  (100%)
2. Нет  0  (0%)
Всего: 8

@темы: Украина, Сны о России: Волчий пастырь, Россия, Пруссия, Москва, Мое творчество, Древняя Русь, Германия, Генерал Мороз, Белоруссия, Балтийские (полабские) славяне, R, Hetalia, APH

URL
   

Уголок болтологии

главная